Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2017, 1

Певец парадокса (о книге Александра Крупинина)

 

Александр Крупинин. Человек со стулом. –  Екатеринбург: «Евдокия», 2016.

 

Какие ассоциации рождает у читателя словосочетание «Человек со стулом»? Скорее всего, Бендера и Воробьянинова с детищами мастера Гамбса на плечах.

Это в прозе. Попробуем поискать в поэзии.

«Бытовые» слова мало вяжутся с высоким слогом, и всё же стул фигурировал в стихах Игоря Иртеньева 1989 года:  

 Человек сидит на стуле,

 Устремив в пространство взгляд,

 А вокруг летают пули,

 Кони бешено храпят.

Но не он разгадка нашей загадки.

Поэт Александр Крупинин интереснейший феномен. Экономист по образованию, радиожурналист, он начал писать стихи в 2007 году, в возрасте около полувека, как Тютчев. За неполные 10 лет Крупинин стал Лауреатом Кубка мира по русской поэзии и ряда поэтических конкурсов. Выпустил книгу стихов «13 сапфиров и разноцветные черендыбы» (СПб, 2014) и печатался в литературных журналах и сетевых изданиях.

"Человек со стулом" – вторая книга Крупинина. Заглавный персонаж появляется на первой же странице сборника: 

С годами он утратил волатильность –

За девками оставил волочиться.

По городу всегда со стулом ходит

И на него садится беспричинно.

(…)

Уходит жизнь, по капле утекает.

Что было ярким, блёкнет и сереет.

Об этом все поэты говорили,

И тут, пожалуй, нечего добавить.

 

Сухая пыль по городу летает.

Мелькают банки, тряпки, чьи-то рожи.

А он, поставив стул на тротуаре,

Сидит себе и смотрит на прохожих.  

 

И сюжет, и лексика стихотворения нарочито приземлены и вызывающе парадоксальны. Уникальна рифма  «волатильность - волочиться». Она не только дань экономическому образованию, но и принципиальная позиция поэта. Утратив волатильность, то есть показатель характеристики изменчивости цены, лирический герой обретает твёрдую цену созерцателя, восседающего на стуле посреди улицы и отрицающего какую-либо ценность изменяющегося бытия. ценна только константа наблюдения за быстротекущей жизнью. Александра Крупинина трудно причислить к направлению поэтов-иронистов, но ирония свойственна его поэзии и мировоззрению интеллектуала. Ирония у Крупинина фантазийна. Грустной социальной фантастикой звучит «Саксофон»:

Я вырастил на грядке саксофон.

Из лучшего питомника Европы

прислали семечко, и распустился он

среди капусты, лука и укропа.

 

Однако судьба саксофона оказалась трагична:

А в октябре мы наняли фургон,

лук увезли, картошку и порей, но

ржаветь остался в яме саксофон,

так и не встретив своего Колтрейна.

 

Крупинин предпослал этой горестной истории эпиграф из стихов Светланы Чернышовой. Но по мне, эпически незыблемый зачин стихотворения восходит к культовой фразе Александра Ёрёменко «я мастер по ремонту крокодилов». Получается настоящая современная баллада.

Балладные приёмы заметны в стихах Крупинина «Кизомба», «Рыба-кошка плыла вместе с рыбой-собакой…» и особенно в концентрированном трагифарсе «Ставрида и пудель» (это семейная пара).

Но посмотрев кино Тарантино,

Где-то у дома на заднем дворе

Нашего пуделя поджидают кретины,

Чтобы испортить ему суаре.

 

А наверху, мечтая о встрече,

Жесткая дама сидит в неглиже.

Чудного пуделя ждёт целый вечер,

Но не дождется уже.

 

Пудель жил со своей ставридой,

Жил, никому не желая зла.

Но судьба, недобрая, как аскарида,

Всё испоганила.

 

Элегантно выглядит ритмическая анаграмма в концовке стихотворения, и она же – очередной парадокс Крупинина, к которым  читатель привязывается, – спасает интонацию повествования от падения в сентиментально-жестокий городской романс.

Пронзительных стихотворений в сборнике достаточно. Отличны «Альбомы», построенные как диптих: в одной части фотоальбомы с лицами покойных друзей смотрит ресторанный повар, в другой – «курица Элеонора Матвеевна Сорокко». Пронзительных стихов – много, а вот «жалостных» нет. Безвкусицы Крупинин себе не позволяет.

Автор обыгрывает разные поэтические жанры. Четырёхчастный «Генерал и боги» - модернизированный боевой эпос, где налицо война, странствие и мифические силы, принимающие сторону сражающихся. «Мысль безумца какого-нибудь» - неразбавленный экзистенциализм. «Твои ладони пахнут осенью» - классический образец любовной лирики, закольцованный этой проговариваемой на одном дыхании строчкой. есть даже стансы:

 

Машина умная БЭСМ

Когда-то казалась чудом,

Она занимала сто комнат

На нескольких этажах.

Ей время пришло исчезнуть.

Один лишь вахтёр-пьянчуга

Сегодня об этом помнит,

И руки его дрожат.

Отметим и образчик особого поэтического жанра – «сонета цурэна», популярного в 60-х. После выхода повести Стругацких «Трудно быть богом» в СССР появилась «мода» дописывать сонет за единственной процитированной в повести строкой «Как лист увядший падает на душу». Крупинин возродил её сегодня, хотя снова по-своему: «А дождь шумит, о грустном шепчет небо, / И жалобная песня Алкионы, / Как лист увядший, падает на душу». ещё одна характерная черта стихов Крупинина – они информационно насыщенны, полны именами, географическими названиями, аллюзиями, так что читатель поддаётся соблазну заглянуть в Википедию. Это ложное решение. Иные факты – скажем, что Джон Колтрейн – выдающийся американский джазовый саксофонист и композитор, а Момоко цугунага— японский идол, актриса и поп-певица лилипутского росточка – проясняются. А вот другую «фактографию» Крупинина – «джаз-банду Шарля Танова», строителя либо архитектора Арнольда Шаца, Ван Херка в Брабанте – найти в реальности не удастся. Они, как и черендыбы, а также граждане Хижинская, Говзич, Эткинд и кот Нестерюк – существуют только в мире поэзии Александра Крупинина.  И прекрасно себя чувствуют в своей жизнеспособной эфемерности.

Стул, «открывший» новую книгу Крупинина, её и закрывает вопросительным знаком:

Мой стул

Уснул.

Любимый старый стул.

Устал и дальше бодрствовать не может.

И старый дедовский зеленый абажур

Висеть над лампочкой не в силах тоже. И он уснул, зелёный абажур.

И я под ним уже смежаю веки.

Зачем мы все стоим тут и висим?

Зачем мы все?

Кто, наконец, ответит?

 

Может, Игорь Иртеньев? 

 

То ли есть на свете что-то

Выше смерти и ума.

 

Поэзия точно выше смерти и ума.

Версия для печати