Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2016, 3-4

Поворот

(пять историй)

 

Родился в 1982 году в городе Щёкино Тульской области. Выпускник Литинститута 2007 года (семинар Лобанова М.П.). Работал охранником, грузчиком, археологом, журналистом, администратором, менеджером по продажам и т. д. Участник Форумов молодых писателей России. Публикации прозы и критики в журналах «Дружба народов», «Нева», Homo Legens, «День и ночь», «Бельские просторы», «Вайнах» (Грозный) и др.; альманахах «Тула», «Артбухта» (Севастополь), «Согласование времен» (Германия), «В шесть часов вечера каждый вторник»; сборниках прозы «Крымский сборник. Путешествие в память» «Крым. Я люблю тебя». Проза переведена на итальянский язык. Победитель российско-итальянской премии «Радуга» (2016). Лауреат конкурсов малой прозы им. Андрея Платонова (2011), «Согласование времён»-2012, финалист Волошинского конкурса-2015. Автор книги рассказов «Контур легенды».

 

 

 

Колючка

 

В третий раз баба Маша проснулась поздно. До этого очнулась вдруг в аспидной черноте. По ней, по давно усохшей груди, бокам и ниже, до узловатых коленок, елозили липкими лапами мелкие и шустрые твари. Забрались в самый жар, под ватное и войлочное одеяла. А она хлопала себя ослабевшими руками и тоскливо думала: извела-ведь-тараканов-под-чистую-и-опять… Но вот утихли, перестали бегать. И баба Маша обессиленно провалилась в дрему.

Потом — было, не было? — а кольнуло снизу, и со двора донеслось тонкое блеяние.

— Сейчас, Дунька, — выйду, задам тебе корма́, — беспокойно зашептала старуха, — в огород не ходи только. Не ходи…

И стала уже подниматься, но тут заметила — у печи копошится кто-то большой и серый. Холод пробежал от ног по спине. Боясь дохнуть, баба Маша осела и притянула одеяло к глазам.

Пригляделась — просто тень утренняя, сослепу померещилось невесть что. И не стала вставать — опять угрелась, заснула.

В третий раз — солнце било сквозь пыльную занавеску. И доносился стук со двора — голодная коза бодала стену дома. Вставай-вставай-залежишься-Дуньку-покорми-и-сама-чего-нибудь…

И баба Маша приподнялась на локте и двинулась уже спустить вниз ноги. Но перед печкой как ни в чем не бывало сидела и, никуда не торопясь, покуривала фигура в пестром платке и в выходной кацавейке. Как зашла-то? И как она, Маша, табачного духа не учуяла?

— Ты кто? — хрипло спросила.

— За лейкой я. И так — поглядеть.

— Какой еще лейкой?

— А брала ты по весне у соседей, да не отдала. Вот они и ругаются. Мужа твово видала, сперва не так скучал, а сичас — извелся весь.

Да как же — деда уж который год нету, и двое сынов раньше матери прибрались, — а эта болтает, что видела его?

Но не спросила, а только:

— Да кто ты? И чего отдавать — леек у них мало?

Но та кончила курить и подошла ближе.

— Колючка, колюченька, — ласково огладила по седой голове, по щекам. И вдруг так спокойно ей стало и мирно. Поняла, кто… А та взяла и надавила сильно.

— Ма-мочка!

Но тут голова в пестром платке повернулась и с другой стороны оказалась тараканьей, и пристально смотрела теперь маленьким бесцветным глазом.

Раздался грохот — это коза проломилась сквозь штакетник в желанный огород.

Тело бабы Маши неподвижно лежало на сундуке в опустевшей комнате.

 

 

После лета

 

Мальчик по имени Юлий с жестяной банкой в руке подошел к своему участку — небольшому клочку земли за дачным домом. Внимательно, как взрослый, оглядел эти пять грядок зацветавшей картошки. Этот участок он старательно вскапывал большой и неудобной лопатой. Потом закладывал в лунки клубни ростками вверх. Несколько раз поливал и дергал сорняки. И кусты тянулись вверх быстро и мощно.

А теперь надо было собрать колорадских жуков, засевших с тыльной стороны листьев.  И Юлий взялся за дело. Он подносил банку снизу и легонько встряхивал зелень над ней. Жуки падали и стучали о дно, как мелкие градины.

Так Юлий прошел одну грядку и свернул на вторую, как вдруг от неосторожного движения жуки осыпались с куста сами, мимо банки. Мальчик наклонился, чтобы сразу их подобрать, но рука замерла. Все жуки беспомощно лежали брюшками кверху с поджатыми лапками и, казалось, умоляюще смотрели на Юлия своими крохотными глазами.

Он отступил и сел на траву. Он клял себя за эту всегдашнюю жалость и ничего не мог с ней поделать. Так и в школе — он жалел других и не мог дать им сдачи.

Перед самыми каникулами рыжий вихрастый Леха притормозил в коридоре: «Юлик! И звать тебя, как девчонку. Косу отрасти, что ли?» — и помчался дальше.

А Юлий тут же вспомнил его у доски, затравленно заикавшегося на самом первом уроке. И ничего не ответил.

И сейчас вздохнул, перевернул банку и выпустил всех пленных жуков.

Вечером отец взял Юлия с собой на рыбалку. Вернулись утром, пропахшие костром, тиной и рыбьей чешуей. Спали полдня.  Проснувшись, Юлий вышел к своему огородику и остолбенел. Вместо пышных кустов торчали голые обглоданные стволы. На них в закатном солнце сверкали рыже-черные панцири.

Отцовская рука легла на плечо.

— Зачем они так? — задыхаясь, выговорил Юлий.

— Не могут они по-другому. Жалей — не жалей.

 

***

Леха бил штрафной и не попал. И физкультура, и матч заканчивались.

— Смешно, да? Ссыкотно аж? Может, и тебе смешно? — подскочил он к стоявшему чуть в стороне Юлию. — А-а? Юлька, смотри мне, — и ударил его по загривку, как стукнул бы парту или перила.

Но в этот раз правая рука Юлия сжалась в кулак, и он ударил в ответ. Изумленный Леха отшатнулся и от неожиданности чуть не упал. Встряхнув головой, он обрушился на Юлия с частыми, но бестолковыми ударами. Юлий ответил еще дважды. Потом физрук с кем-то из старших их разняли. Леха, снова заикаясь, выкрикивал все угрозы, какие только знал.

На голове и груди Юлия больно горели ссадины, но теперь он смотрел на площадку, на школу и улицу за воротами другим, уверенным взглядом.

 

 

Сука

 

С утра зарядил было дождь. Потом опомнился, сменился снегом. Ночью у всех Новый год — это совсем доканывало.

Иван с тоской поглядел на груду пустых бутылок на полу, на паутину в углах, на ее забытые босоножки в прихожей: одна – чуть стоптана на левую сторону.

Плотно прикрыл форточку. Крутанул горелки — газ тихо зашипел. Сел у окна, опустил голову на скрещенные запястья.

«Найдут дней через пять, после праздников… — мелькнуло, — нет, раньше – запах учуют».

Деньги на все, отсчитанные, лежали на комоде, так, чтобы сразу было видно. Не любил оставаться у кого-то в долгу.

Газ наполнял комнату. Веки набрякли, вид за окном помутнел.

Из двери соседнего дома прошмыгнула с мусорным ведром тетя Зося. Скажет потом: «Дурак, молодой еще…» Дверь она прикрыла неплотно — до помойки рукой подать.

И следом в оставшийся зазор сквозануло рыжее пятно. Иван чуть приподнял голову, и вот — с длинной палкой колбасы наперевес из дома вылетела Броша.

Он вдруг особенно ярко вспомнил ее — последнюю из большого помета, крохотную и жалкую, из-за вечного голода готовую сметать соленые огурцы вперемешку со снегом. Ничью. Она выжила и даже прибилась к другим его соседям, но охотничья прыть никак ее не оставляла. Выжила.

И тут на всю улицу, так, что стекла задрожали, поднялся крик. Броша проскользнула под ногами у тети Зоси и понеслась дальше.

— Тварь! Сука!.. Новый год я справить хоте-ела!

Она бежала за собакой, но отставала на несколько шагов и все никак не могла ее догнать. И вот нога поехала на припорошенном льду, и тетка растянулась. Швырнула вдогонку пустое ведро, как гранату. Броша уклонилась, и ведро загрохотало по склону.

Иван, шатаясь, поднялся, сгреб с комода несколько купюр. Толкнул дверь и вышел.

— Мразь! Гадина! — не поднимаясь с обочины, рыдала тетя Зося.

Он дышал-дышал-дышал, его лицо на ходу оживало. Шагнул к Зосе, подал руку и, едва уняв это свое новое дыхание, спросил:

— Ну, сколько там твоя колбаса?..

 

 

Один

 

Настоятеля вызвали на Большую землю, и послушник Артемий на две зимних недели остался в скиту совсем один. Вечерами казалось, что и на всем острове. Среди обледеневшего моря.

Связи не было. Бушевала метель. Каждое утро Артемий протаптывал тропинку к поленнице, а чтобы добраться до отхожего места, каждый раз становился на лыжи.

— Голгофа — Берегу. Голгофа?.. — запрашивал Артемий без особой надежды. Разбуженная рация раздраженно потрескивала. Ни звука в ответ.

Он обходил склады, топил пять печей и молился. Никого, даже мышей не слышно. Выглядывал в кромешное небо, с которого безудержно сыпал и сыпал снег.

«Для кого это все?» — настойчиво стучало в голове. Заученные молитвы не помогали.

«Господи, если ты правда меня слышишь?! Покажи мне хотя бы одну звезду. Всего одну. Если слышишь…»

Артемий подошел к двери, помедлил, как бы давая Господу еще немного времени, а потом рывком дернул дверь и впился взглядом в небо.

Оно осталось непроглядно черным, от края и до края. Никто его не слышал.

Артемий вернулся в комнату и завалился на кушетку, бессмысленно глядя в потолок.

 

Утром метель утихла. Он надел лыжи и впервые за эти дни двинулся дальше отхожего места. Пошел по берегу длинной губы, глядя на льды и снега. Вдруг заметил круглую полынью. Но пробивать проруби было некому. Он поспешно скатился к ней и, приблизившись, замер.

В единственной полынье, подо всем видимым небом, покачивалась огромная морская звезда.

 

 

Персик

 

Снова, спустя четверть века, перед глазами — дом в затерянном сибирском поселке. В самой просторной комнате гудит праздничное застолье. Из-за приоткрытой двери входит пушистый полосатый кот. Он давно возмужал и сменил окрас, но кличка, дурашливая и нежная, к нему прилипла. Кот мягко ступает и исподволь примечает множество незнакомых людей.

Интересно, что они все делают в его доме?..

В самом центре, отставив стул и скрестив на груди руки, восседает посланец Большого человека, которому стала нужна эта земля. В его сторону тревожно посматривают, ожидая чего-то значимого и веского. А он подносит стопку к губам и наслаждается моментом.

И тут наглый котище останавливается рядом и целится пометить стул под ним. И тогда, на перекрестье взглядов, посланец лихо поддевает кота ногой под брюхо:

— А ну, пошел, скотина!

Все невольно замирают.

— Че?.. Пляшем! — посланец зычно командует.

Кот оглядывается на пнувшую ногу, нюхает воздух и неспешно выходит.

 

***

На ночлег захмелевших гостей уложат на полу. Они очнутся, когда самый раскатистый храп сменится вдруг удушливыми хрипами.

Кот, как взъерошенный демон мести, упрется лапами в грудь ошалевшего посланца и беззвучно вопьется ему в кадык.

Разом загалдят. В углу кто-то передернет затвор пистолета. А кот вспрыгнет на рамку открытой форточки и исчезнет в ночи. Посланец останется лежать бледный и выпученный. Кое-как прижмут раны и остановят кровь. Потом будут говорить, что пришлось накладывать швы.

Кота в поселке никто не увидит еще полгода. Злость на него пройдет. Мысленно с ним давно попрощаются.

И вот летним утром он предстанет на пороге.

— Персик… — все встанут, обомлев.

Он понюхает воздух и потрется лбом о каждого, начав с детей.

Дом стоит на месте, и все люди в нем — свои.

Версия для печати