Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2016, 3

новости

 

 

 

Лев Оборин

 

 

***
свериге, свериге — птица, не знающая границ, 
где-то сидит и летит и сверкочет

в шестнадцать часов день объявляется безнадежным
капли накапливаются поднимаются взрослые темы

гнездование армия пенсия катаракта 
свериге, свериге

в порядке своей афазии
птичьей болезни
то ли бред угасания то ли геройство
последних ударов раздвоенного кайла:

не расступятся ли слои
не покажется ли она
птичья прародина
древо
парламент

тинг

 


***
В Стратфорде умер Шекспир, а в Мадриде Сервантес, 
а у меня распаялся фонарь,
чашка разбилась, подарок,
приходили напомнить про долг неприятные люди,
да, говорят, за речкой неможется овцам —
как бы не мор. 
Что за день непутевый!

 

 

 

***
Короли, мастера сторителлинга.
Их бастарды-наследники, гимнасты ритейла.
Вещи, помнящие
                       перебор их пальцев, нежно
сопротивлявшиеся биению
                                       голубых потоков,
оседают на полках
                             подруг, камергерских внучат,
грешат, опускаются, с тамошним
                                воздухом в морганатическом браке,
рассеваются копиями,
                              падают в миски умишек,
скверный свинец на школьных страницах
                                                 тщится золото передать —
спасает его. О, спаси нас, свинец —
кто последний?
                   Мужчина, у нас тут в порядке престолонаследия,
строго по номерам!

 

 

 

Михаил Юдовский

 

 

* * *

 

Я видел, как осенние киты

всплывают из осенней темноты,

из сумерек осеннего разлива,

под фонарями грея животы –

бессмысленно, светло и терпеливо.

 

Они мутили время, а потом

ловили воздух обреченным ртом

в пространстве извивающихся линий.

И становилось ясно: этот ливень –

фонтан над умирающим китом.

 

И горечью осеннею дыша,

как истончавший стебель камыша,

я чувствовал, что время опустело,

и понимал: у времени есть тело,

которое покинула душа.

 

 

* * *

 

И жизнь наизнанку, и смерть наизнанку,

и пьяный шарманщик вращает шарманку,

пытаясь озвучить торжественный марш.

Его инструментом владеет простуда,

и кажется – вместо мелодий оттуда

наружу ползет человеческий фарш.

 

Пишите майору, пожалуйтесь Богу –

четвертая рота шагает не в ногу

и сводит с ума марширующий полк.

Застыло движение на автобанах,

сверчки-великаны стучат в барабанах

и воет в трубе обезумевший волк.

 

Проходит волна по окошкам и дверцам,

летают цветы с огнедышащим сердцем,

печатает шаг твердолобая рать.

– Устали, ребятки?

– Устали, как черти.

– Куда вы идете?

– Наверное, к смерти.

– Счастливой дороги.

– И вам – не хворать.

 

И пьяный шарманщик, виденьем пугаем,

хлебнув из горла, говорит с попугаем,

сидящем на левом плече:

– Повторяй,

скажи им: «Почтенная публика – здрасьте!

Тяните билетик – вам выпадет счастье!

А если не счастье, то выпадет рай».

 

 

* * *

 

Я говорил ему: «Брунеллески,

ты строишь прекрасные храмы,

я отлично рисую фрески.

Фрескам не нужно рамы,

что ставит их выше холстов.

Как животное не сводится к мясу,

искусство – это сотни пластов,

склеенных в единую массу.

В нашей Флорентийской республике,

где правят герцоги-меценаты-купцы,

икру намазывают на бублики,

когда не хватает мацы».

 

В тысяча девятьсот девяносто восьмом году,

бродя по флорентийским улицам и переулкам,

я точно знал, куда я иду –

наша память разложена по шкатулкам

фрагментами. Ты достаешь их, и мир

складывается в паззл – единый и целый.

На одной из улиц я заглянул в трактир –

то есть кафе. Бармен, усатый и загорелый,

налил мне эспрессо. Хотел меня обсчитать,

приняв за лоха и иностранца.

Я хотел сказать ему: «О флорентийский тать,

узнаю истинного тосканца!»

 

Вместо этого произнес: «Брунеллески,

ты прекрасно готовишь кофе,

я при помощи топора и стамески

делаю кресты и продаю – на Голгофе.

Эка жизнь нас поразбросала,

стасовав державы, опрокинув троны...

Я подсел на горилку и сало,

ты по-прежнему трескаешь макароны.

А помнишь, в нашей Флорентийской республике,

где правили герцоги-меценаты-купцы,

икру намазывали на бублики,

когда не хватало мацы?»

 

Тот посмотрел на меня, как на безумца,

отсчитал мне сдачу – до последней лиры,

посоветал уйти и не вернуться,

торговать собою, сочинять верлибры,

утопиться в Арно, а свои гротески

приберечь. Я думал, шагая прямо:

«До чего же скурвился Брунеллески...

Как же низко пала Флоренция-мама...

Время сжалось, стали века короче –

вошью в кармане, блохой на аркане...»

 

На ступенях базилики Санта-Кроче

пестрым табором расположились цыгане.

И один из них, чадо всех республик,

кочевавших по свету – неторопливо, с ленцой,

мне намазал икру на горячий бублик

и – если бы мог – угостил мацой.

 

 

 

Герман Титов

 

 

***

На планету Нибиру

Я тебя, милый друг, не беру,

Оставляя венец и порфиру,

И примёрзшую к топям Пальмиру

На истории чёрством ветру.

 

Оставляя бездымные трубы,

Бренный дом, небеса и сюжет,

Без любви загрубевшие губы,

Сожаленья о том, чего нет.

 

Древо пробует почву как воду

Корневищем, и тьма холодна:

Пересадка ведёт на свободу —

До последнего смертного дна.

 

А война, как на привязи, всюду

Чёрным пуделем ходит за мной.

Часовые бесчувственны к чуду

За любой возведённой стеной.

 

Архитектора этой Вселенной

Императору не превозмочь;

Это знают Баженов и Бренна,

И над замком Михайловским — ночь.

 

 

***

У кого-то лето,

У мечты — тоска.

Не вернуть билета

В мой земной ДК.

 

Не смешны ни разу

Шутки и гопак.

Как же, Карамазов,

Получилось так:

 

Счастье на галёрке

Прожигает медь;

Клоунам не горько,

Хору — стыд и смерть.

 

Вечное вращенье

Войн и бунтарей

Вместо возвращенья

К родине своей.

 

Чёрная теснина

Сбывшейся мечты:

Расскажи, Марина,

Как вернулась ты.

 

 

***

В Афины возят сову,

В Твери практикуют тверкинг,

И в космос шлют фейерверки,

И всё почти наяву.

 

Но срезал век бубенцы,

Над прахом стелется плитка,

Скрипит с похмелья калитка:

"Ау, мои мертвецы!"

 

Преклонишь к почве главу,

А там — прокрустово ложе,

И лужи, и спать негоже,

И лучше ехать в Москву,

 

Где небом кроют дворцы,

А Кремль на Пасху не страшен:

Красны куличики башен

И звёзд его леденцы.

 

 

Сергей Данюшин

 

 

ОБРАЗЦОВО ОДИНОК

 

00:05 Господи, меня отпустило: я её не люблю.

03:13 Нет, показалось.

08:01 Но я хотя бы попытался.

 

Смотрел длинный духоподъёмный

фильм

и каждый раз непроизвольно

срыгивал

при слове «счастье»

Но помыслы мои относительно

чисты

 

Образцово одинок:

по субботам ем чеснок

 

А так-то хороший тут город

много красивых курящих брюнеток

 

 

СУБСТАНЦИЯ

 

Друг говорит вдовцу:

пойми ты

она не Сабина

второй Сабины не будет

 

Да и первой не было –

отвечает вдовец

Да и жизни не было

 

Хотя казалось бы

шрамы остались

а зачем

 

Бог с ней с Сабиной

но вот субстанция

которая нас якобы поглощает

она и не субстанция

 

Вовсе

 

 

 

Станислав Ливинский

 

 

*   *   *

Колючий шарф, пальто из драпа,
а в нём отец, пропахший дымом.
Да как же это, бедный папа,
и горько, и невыносимо!

 

Мать говорит – он пропил дачу,
купил в рассрочку мотороллер.
Пусть будет так, а не иначе.
Уже расписаны все роли.

 

А мне пять лет и я с разбега
к нему карабкаюсь на плечи.
Как мало нас, как много снега,
как этот снег недолговечен.

 

А он, собрав себя в охапку,
расставшись с главными вещами,
снимает норковую шапку
и машет, машет на прощанье.

 

 

*   *   *

Вспомнить главное! Взять за основу
смерть отца, постаревшую мать.
Но про армию снова и снова,
будто не о чем больше сказать.

 

Как прирос к сапогам и афганке,
возмужал, сбросил пару кило
и мотался к зазнобе на танке
хрен куда его знает в село.

 

Или как замполит наш, страдалец,
вечно взмыленный, словно конь,
поднимал вверх облизанный палец,
корректируя типа огонь.

 

А потом, подловив у столовой,
он вскипал на глазах, как смола,
и меня материл через слово.
Я-то знал – это всё не со зла,

 

потому что он тоже из наших,
у него ведь такое лицо
и приколот булавкой кармашек,
где от сына хранит письмецо.

 

*   *   *

Люблю людей, люблю природу
и сочинительству в угоду
запоминаю каждый день:
прозрачный лес, зашедший в воду
по пояс, избы и плетень.

Люблю, пускай и без причины,
как зарастает ряской пруд,
и загорелые мужчины
с машин картошку продают.

Когда плеснёшь и залпом выпьешь,
чтоб приобщиться к волшебству,
где поднимает ветер кипиш,
гоняя палую листву.

И начиная жить сначала,
выходишь в люди во хмелю.
Ведь сколько б ты не запрещала,
я всё равно тебя люблю.

 

 

 

Герман Власов

 

 

***

 

                        «Здесь когда-то ты жила…»

                                                           С. Г.

 

Дом, откуда уезжал, ключ под ковриком держал.

Поучал и в угол ставил. Я ладонь его разжал.

 

Он стоит ко мне спиной - серою, сплошной, одной.

Он меня почти не видит, занавесясь тишиной.

 

Этим утром наяву я зову его, зову.

Утром, по лесу блуждая, я кричу ему: - Ау!

 

Не сейчас, через года я вернусь в него, когда

бабушкин неровный почерк приведет меня сюда.

 

Вот он, в сонном янтаре, с клавишей запавшей ре,

в пятнах солнца на паркете, влажных точках и тире.

 

В марте, раннею весной, когда талый перегной

голову подросткам кружит, шел из школы я домой.

 

Видел вскрытие реки, слышал скрипы и звонки

и от череды открытий леденели позвонки.

 

Я весну с собою нес в комнату, где с детства рос.

Где она теперь - не помнит высохший букетик роз.

 

Нет ни комнат, ни ключей, но весной всего звончей

воробьи, скворцы, синицы мне твердят: - Ты чей? Ты чей?

 

 

 

***

Ради цельности, милая, говорю -

той хрустальной и той последней,

для которой всякому словарю

предпочту я сырую землю.

 

Или нет - сухую - какой рука

человеческая не касалась.

Вот, висят, как жаворонки, облака,

вызывая сердце на жалость.

 

И оно, послушное облакам, -

в той руке, чей мрамор извилист.

(Всё в ее руках: мы, они, река -

рукава, что в ней отразились)

 

Это, как сдружить  глубину и зыбь,

шум дождя, оконную раму

за одним столом; это, как сложить

из лесной листвы панораму.

 

Ну, а дальше пусть все течет, как есть,

как привыкла волглая Волга.

Это время, время стучит о жесть

и - в тумане два гудка долгих.

 

 

***

Шуршанье листьев, бормотанье.

Сквозняк и сумрак, трепетанье

губ-балаболок. Юбки звук,

скользнувшей улицей вечерней.

Над ней, угаданные вчерне, -

шум крыльев, голоса на юг.

 

Гудки растроганные, поезд,

вокзал, зачитанная повесть,

с вещами носятся кругом.

Октябрь нам щеки обжигает,

сухая проза ожидает

твой летний деревянный дом.

 

Опустошенней ближе к ночи,

еще темней, гнездом сорочьим

глядит. Биение волны

все нитевиднее за пирсом.

И самовар забытым Фирсом

блестит из комнат глубины.

 

 

 

Олег Шатыбелко

 

 

[быть п. безуховым]

на правом запястье обама и федеральный резерв

на левом меркель, путин, порошенко, евро, йена и нефть

во лбу озоновая дыра северное сияние

в животе террористы, иран, саудовская аравия

в солнечном сплетении доу джонс цена

доллара рияла динара дирхама -

 

то ли выписной эпикриз э. сноудена

то ли карма

 

они нам взаймы –

убежище предложение спрос

прадед был мытарь прост

холокост

 

первый соль-хлеб удар сгибает рвёт пополам

встречный в лицо

вбивает взгляд в потолок

небо аустерлица не злится не злится не

злится но –

 

всматривается в него считывает по губам

облачный свой каталог

разматывает свиток список своих кораблей

в голове у него гаргантюа и пантагрюэль

во рту красная красная пресня

 

сплёвывает закуривает –  не ну конечно не честно

не выбор не выход не сахар не мёд

но в общем формально нормально

привычно апокрифично сойдёт

прости прочти распишись

(со)временник племенник родственник:

 

жизнь против них, инок, прожить против них

гомер кирилл и мефодий

что б ни букв ни слов они не присвоили

гарвей федоров аристотель

ни крови ни крыма ни фактов ни книг

ни истории

такое оле-лукойе

им

 

такое здрасьте такие христовы страсти

травести справимся

вы же справились

а с нами чак норрис брюс уиллис

что бы им ничего ничегошеньки

и с нами 13 друзей оушена

за нами вудсток

шекспир эдгар по элиот

 

пролог-эпилог

 

потому что она

руку ему бла-бла-бла сердце

потому что он вечный истец

берсерк

муж брат трижды отец

мечтатель-читатель-авось-а-вдруг

 

не убежали

не спились

живые

чертит вокруг него круг

 

спи милый – сейчас они выведут вия…

 

 

[быть солженицыным]

 

…вечный русский поиск, дорогой эпигон,

третьей правды, стороны, идеи:

 

линия мажино, рубикон

солженицын-булгаков-фадеев

 

снится: гоголь

крестит новый вечный огонь

обрывает нить

/солженицын-неизвестный-и-неизвестный/

шагает по красной пресне

стоп – маятник

/бродский-неизвестный-и-неизвестный/

смотрит поверх пенсне

снимает штиблет

/довлатов-неизвестный-и-неизвестный/

бросает в рекламный щит –

 

вот вам владимир-иосиф-владимир

 

лимонов смотрит им вслед дышит прости мне

снимает камень и пишет в блоге –

 

амен

и слава богу

и слава богу

и слава богу

 

 

 

 

Алина Витухновская

 

 

КОГДА Я ПРИДУ ВЫБИРАТЬ ИЗ ТЕХ

 

Когда я приду выбирать из тех,
Кто раньше со мной играл,
Когда моя жизнь, превратившись в текст,
Расскажет, кем я не стал,

Когда я не думал, а просто знал,
тогда я не был, а жил.
Тогда бы я не сказал «играл»,
я бы сказал «любил».

Когда я выдумал, кем я был,
Я выблевывал кем я стал.
И тех, которых я разлюбил,
выходит, я разыграл.

Когда я приду выбирать из тех,
кто раньше со мной бывал
едва ли найдется один из всех,
кто раньше не предавал.

Едва ли кто признается вслух,
Содеянное кляня.
Но, дважды предавший, в один из двух
раз предавал меня.

Когда из тех, кто со мной бывал,
Некто всего лишь подл,
Мне кажется, ясность, что я искал,
Я наконец нашел.

 

 

 

КОТ МАМЛЕЕВА


Ещё
Вспомнился
Мне
Один
Немецкий
Литературный
Дом.
Я там жила
Когда-то.
Туда же
Был
Приглашен Мамлеев,
Но не приехал.
Немцы говорили так -
Он спросил -
Можно приехать с Котом?
Ему ответили -
Нет нельзя.

И он не приехал.
С Котом.

 

 

 

 

И СКАЗАЛА "СПИТЕ"


И сказала «спите» ласковая как снег медсестра
У слов моих тиф и горячее мокрое горло.
Я разговариваю с тобой про дру-Гойю.
А другое всегда вызывает страх.

Рах-на-двоих. Хрустящий ящер. Капричос.
Выкричи счастье вывихнув. Вымучь нутрь.
Медсестрах, на руках уносящий личность,
Не оставит нас, просящих себя вернуть.

И прицелят ружья свои в голубые вены.
И любые лица мелькнут, как на дне Невы,
Отразившись в нас, исчезающих постепенно
В Уитмена немах, в выдранных листьях травы.

А другой рисунок – нутро, трясина.
Уносили нас юго-запад-ни, Гойя-запад-ней.
Выносили нас. А потом снесли с оси,
изнасиловав.
наслаивались,
проваливаясь сквозь спину
Седые волосы развевающихся смертей.

 

Версия для печати