Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2016, 2

На прежнем незабытом языке

 

 

 

 

 

 

 

                 *  *  *

Да мало ли, где ты озоровал, 

сразить друзей стараясь наповал

лихачеством и прытью желторотой,

нырял с обрыва, задирал верзил

с соседнего двора, отцу дерзил,

и целый мир лучился позолотой

 

беспечности. Теперь, когда транзит

привёл тебя туда, где всё сквозит

былым (преувеличенно, как в гриме,

немного чересчур), где на коре

царапинами ножевых тире

твоё же было вырезано имя,

 

ты полон чувств «вот-мельница-она-

уж-развалилась, дальше-тишина»,

купить тебя за грош, за слово «няня»,

и умиленья выдавить слезу,

и раздавить известную гюрзу,

ползущую из черепа преданий,

 

пожалуй, легче лёгкого. Изволь,

найди архитектурную мозоль,

хоть памятник какому-нибудь другу

детей, что при тебе ещё стоял

(пускай сейчас пустует пьедестал,

снесли – поставят вновь, и так по кругу),

 

и по незарастающей тропе,

натоптанной, пройдись, оторопев

от новизны, от чувства недовеса 

в привычной ноше выспренной тоски

и созерцанья, как к чертям мирки

летят, хрустя под поступью прогресса.

 

Он виден в наступленье степеней: 

святая ложь становится святей,

плачевные дела – ещё плачевней.

Отметившись у должных пепелищ,

всухую ламентаций не продлишь

никак, а потому – зайди в харчевню.

 

Хозяин – высоченный, словно жердь,

не тот ли, что... – устроит вмиг куверт

при виде изумрудного дензнака,

разговорится, нож держа в руке,

на прежнем незабытом языке.

(Как изменился выговор, однако,

 

была цинга?) Как дует из окна.

Вздыхает он: «давно нужна война»,

кладёт в камин чурбан: «протопим малость», –

и тянется к огню – разжечь чубук,

а на полене что-то вроде букв,

корой заплывших, – или показалось.

 

 

 

     ПО ДОРОГЕ В ЛИОН

 

Когда ветра поля опустошат

и стихнут, духоту в разы повысив,

ты узнаёшь по воткнутым в ландшафт

густеющим булавкам кипарисов

о наступленьи юга. Их полки

в чешуйчатых, узорчатей жаккарда,

зеленых бурках, крепки, высоки,

теснят простор и заполняют карту.

 

Под их дозором кажется кипрей

тусклее, проще бабочек наряды,

и магистраль старается прямей

держаться. А в укрытиях цикады,

рассевшись, как на бирже теневой, 

без лишних слов, умело, без загвоздок

всё пилят зной, деля между собой

последний вид недвижимости – воздух.

 

 

 

ПРИХОД ЗИМЫ ВО ФЛАНДРИИ

 

Дорога  расселась от ливня,

сползла, поскользнувшись, в овраг, 

вцепившись в него инстинктивно

культями корней и коряг.

Туман промокашкой просунут 

меж листьев, как между листов,

и веток чернильный рисунок

впитать без остатка готов.

 

Дотошным жнецом-крохобором

неспешно шагает ноябрь,

обводит ледком тонкокорым

рябины сквозной канделябр.

Дойдя до кустарников щуплых,

тепло вынимает из-под

валежника, роется в дуплах

и гнёзд проверяет испод.

 

Спортивный, поджарый, чубарый,

играя репьями в крокет,

весь лес превращая в гербарий,

подходит к зеркальной реке,

чтоб магнием, вспышкой зазимка

теченье воды ослепить

и глянцем застывшего снимка

на память во льду сохранить.

 

 

 

      АРФЕЕВ И ФРИДЕРИКА

 

Значит, вот у них как. Кисельные берега, 

цветники вдоль обочин, а у котов на шеях

бубенцы. Мостовые без ям и рытвин. «Ну ни фига

себе», – без конца твердит дальнобойщик Арфеев,

только теми словами, что лучше знает. Откинув борт,

разгружает честь честью тягач с полуприцепом

и решает пойти, пятернёй наведя пробор,

пошататься, попить пивка, присмотреться к ценам.

Он гуляет без шапки, хотя  на дворе ноябрь,

и бубнит то и дело: а как же, город контрастов,

и, в акулий оскал заглядевшись до самых жабр,

руку держит за пазухой,  крепко сжимая паспорт.

Захмелев от трёх банок «Pils’а» и двух «Козлов»,

он бредёт через парк наугад, и уже нечётки

в темноте очертанья беседок, скамей, кустов.

Вдруг выходят из тени две или три девчонки.

Окружают, трещат, тараторят, не разберёшь,

имена свои, что ли, всё Изабеллы да Фридерики,

только как-то на Э... и его прошибает дрожь:

от одной из них пахнет сладостью земляники,

летним лугом, июнем; и смотрит, хотя молчит,

будто век лишь его ждала – и Арфееву век не надо

никакой другой. Он в  кармане стискивает ключи

зажигания, загорясь: увезу её из этого ада.

И её, шальной от бесстрашия, сам не свой,

тянет за руку, а рука холоднее кольта,

и, мыча от жалости, просит: пойдёшь со мной?

И она, о боги, кивает, и на пальцах: мол, а за сколько?

 

 

 

               МАТРЁШКИ

 

Кем-то давно подаренные, пыжатся за стеклом,

рдея улыбкой, блестя кумачовым лаком,

чванясь дородством, порождая тайком

неприязнь у тех, кто до размышлений лаком.

Неумытая наша праматерь, из чьего живота

вышли мы, в тысячелетий ретроспективе

выглядит мелко: сгорблена, несыта;

в смрадной пещере, где хаос и теснота,

нет существа забитей и шелудивей.

Только из этой грязи, цинги, золотух

вышли потомки её, распрямили корпус,

своды расширили, мысли, желанья, дух,

стали взаправду сitius – аltiusfortius.

В коммуналке матрёшек всё ровно наоборот,

старшая – всех крупней, потому матроной

наречена. Уменьшающийся приплод

держит под спудом в утробе своей скоблёной,

в матриархате матки, откуда ввек

младшим не выйти в дамки. Зато картинно

так и живут друг у друга на голове –

поколениями, без сердца, без пуповины.

 

 

Об авторе:

Майя Шварцман. Родилась в Свердловске (Екатеринбурге), закончила музыкальную школу-десятилетку и консерваторию, скрипач. Работала в театре Оперы и балета. Из России уехала в 1990 году.

Публикуется с 1984 года. Пишет стихи, а также рецензии и статьи о классической музыке. Постоянный автор сайтов Belcanto.ru  и Operanews.ru. Автор нескольких книг, одна из них - с иллюстрациями автора. Живёт в Бельгии, работает в оркестре Европейской филармонии и ансамбле "Papageno".

 

 

 

 

 

 

Версия для печати