Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2015, 4

Уже не черепки, ещё не глина

(о книге Александра Рытова)

Александр Рытов. Змеи и пилоты. М.: atelier ventura, 2015. – 148 с.

 

В предисловии к сборнику «Змеи и пилоты» Евгений Никитин пишет: «…одна из сквозных тем этой книги – исход из имперского рая. Империя при этом существует не в реальном, а в мифологическом времени…». И ниже: «Лирическая тема Александра Рытова – прощание с инфантильной безопасностью мифа». Для меня мифологизация получается двойной, так как, родившись в определённом смысле в один год со своей страной[1], об «Империи» знаю только по рассказам тех, кто её застал, по фильмам, книгам. «Змеи и пилоты» для меня, выходит, мифологизированное (в поэтических текстах) свидетельство о мифе. И проверять его на достоверность нужно особыми способами. Ведь и достоверность особая – достоверность мифа, как ни парадоксально звучит. Как можно сказать лишь тогда, когда речь – о поэзии.

Учитывая «отягчающее» хронологическое обстоятельство, прочтение этой книги человеком моего поколения станет для неё таким образом первой проверкой временем – сразу после выхода. В моём случае есть лишь текст, для которого заведомо перекрыты все «обходные» (не относящиеся к сфере художественного) пути к читательскому восприятию. И, поскольку моё прочтение – чистый лист для этих текстов, то, возможно, отчётливее увидятся некоторые характерные их черты.

Одна из таких черт – именно тема, которая шире «исхода» откуда бы то ни было, потому что любая тема – так или иначе исход из всего того, что формировало (и в каком-то смысле порабощало) автора. Намного интереснее здесь вопрос, не откуда «исход», а куда. В искусстве он всегда – из мира, созданного до тебя и тебя создавшего, – к миру, создаваемому тобой. Тема Александра Рытова – бытие после «исхода» из «сна конфетного», неотрывного от воспоминаний о детстве – ставшего этими воспоминаниями. Из родного, но исчезнувшего мира, где

 

все детские сады и школы

все учреждения по всей стране,

все министерства обороны

принадлежали мне –

 

в пространство, в котором, чтобы быть столь же защищённым, каждый должен бороться за свой личный мир, создавать и укреплять его:

 

я опишу тебе всё подробно,

как спасся отряд наш, врагом разбитый,

как фавнов радостные копыта

сопровождали нас всех по чаще…

 

Отвоёвывать, выстраивать и укреплять в надежде, что

 

Новых времен молодые Боги

будут бродить в неизвестном веке,

прошлое снова наполнят реки,

только реки и их притоки.

 

В рамках художественного творчества созидание человеком мира удваивается: слово вынуждено не преобразовывать реальность, а снова «быть вначале» – посреди хаоса и обломков, когда опору можно найти разве что в архетипах, в мифе (вот откуда эти «фавнов радостные копыта») и в воспоминаниях:

 

Мы с подзорной трубой залегли за холмом

и следили за тем, что творится на том

берегу, за тяжелой зеленой рекой,

там, где вздохи развалин и нежный левкой.

Там обгладывал жадно поленья огонь,

там стоял ослепительный мраморный конь.

И большая звезда зависала над ним.

И казалось, все знали - мы рядом лежим.

Но спокоен был наш наблюдательный пункт,

созерцая движение света и струн,

мы лежали в траве под кузнечиков грай.

И в подзорной трубе были детство и май.

 

А в случае «демиургии» тема неизбежно сопряжена с задачей – созданный мир «показать», как говорит об определённом этапе творчества Леонид Шваб («…ты свои пространства, вернее, планету уже показал. Ты можешь беспрестанно фотографировать с разных сторон. Но планета уже существует»[2]). Неслучайно за этими словами Линор Горалик увидела «целеполагание»[3].

Дело не только в том, что тексты Рытова и Шваба, как пишет в предисловии Евгений Никитин, передают похожее состояние «расщеплённого сознания, в котором границы реальности и истории как бы плавятся от духоты». Важно, почему возникло это «неожиданное пересечение авторов с совершенно разным генезисом и поэтикой» (к которым можно добавить молдавского поэта Юрия Гудумака и ещё несколько имён). И дело здесь не в эпическом начале, не в фантастических элементах, включаемых авторами в реалистическую картину мира («И когда состарится капитан, / белая борода его смешается с дымком из трубки, / потом эта смесь превратится в пар. / Так рождаются облака Атлантики».[4]), не в том, что эти элементы преподносятся авторами и принимаются персонажами как должное, имеют свою логику («сообщения о смерти превращаются во вращение бронзовой статуэтки»). Дело и не в системе персонажей и говорении через них («…в океане нет жизни, нет парусов, / на суше почти нет воды и почти нет муки. / Как мы выжили? Что за рыбы нам снились?»), не в подробности описания их переживаний как существ социальных («Сольемся с мертвой пехотной травой итальянских зим / на границе со снегом, где свет от света и от снега снег – / это будет наш первый большой побег»), не в метаморфозах пространства и времени («Состоялась отмена осени в начале года. / Сократились размеры календаря»). Ни в чём из этого в отдельности. Во всём вместе, что в большей или меньшей степени относится к поэтике каждого из вышеприведённых авторов, являясь одновременно не чем иным, как простейшим перечнем элементов определённого творческого метода, речь о котором прежде велась лишь в отношении прозы, а именно – магического реализма.

Несвоевременно и необоснованно было бы сейчас, да ещё и на примерах столь разных поэтов (и даже одного из них), говорить о некоем течении. К тому же если и возникали в наш период общие для некоторого числа пишущих совокупности эстетических принципов, то искусственно, в порядке «общественного договора», а не стихийно, как, к примеру, тот же магический реализм в прозе. Но от совпадения по всем пунктам (а названы были не все) в случае Александра Рытова не уйти.

Проистекает это совпадение отчасти из всё той же сквозной темы, исторической реальности, переосмысляемой в его поэзии. К нему в полной мере можно отнести слова Александра Гениса о Милораде Павиче: «Как справедливо считают американские критики, все разновидности «магического реализма» растут лишь в тех неблагополучных краях, где натурализм и гротеск, реализм и фантастика перемешиваются в мучительной для жизни, но плодотворной для литературы пропорции. Лучшие сочинения рождаются в момент кризиса. Самое интересное в культуре происходит на сломе традиционного сознания, когда органика мира уже пошла трещинами, но ещё держит форму: уже не глина, ещё не черепки»[5].

«Уже не черепки, ещё не глина» – так можно было бы сказать о состоянии мироздания в поэзии Рытова. В том смысле, что часто это ещё не материальный мир в привычном для нас понимании. Мало того, это мир, который в полном смысле слова материальным никогда не станет: это вылазки в прошлое («Прошёл случайно мимо вечера из раннего детства…», «Вновь появляются наши костлявые силуэты / в греховных нимбах, в пыльной ветхой одежде, / впитавшей бессонные ночи мест, / где мы были, где нам доверяли») и прорывы частной или исторической памяти в реальность, тоже не оканчивающиеся ничем хорошим («Бабушка-гардеробщица всю ночь открывает гробы. / Из них в шинелях красноармейцы / встают, выстраиваясь в ряды», «Я выстрелил пять раз в твой призрак, что стоял у шкафа с зеркалом», «в отблесках треснувшего фарфора / открывается вид на октябрь и живые его озёра»).

Относительно благополучно, хотя и не менее грустно, встречи с прошлым проходят только в пространстве сна. Но сон кончается (оттого и грустно). Мотив сна один из основных в книге, как и мотив войны, идущей зачастую в иллюзорности, на границе с этим сном – возможностью побега в прошлое (которое, однако и привело к такому настоящему), как в стихотворении «Военные сны».

А из нашей реальности мир Александра Рытова достраивается через погружение в другую (греческую) культуру, через отмеченную Никитиным «сопричастность греческой поэзии»[6], которая «сделала голос Рытова совершенно уникальным даже на фоне богатства и разнообразия актуального литературного ландшафта».

Никитин возводит построение образа у Рытова к греческому сюрреалисту Андреасу Эмбирикосу, другу Андре Бретона. Сюрреалистическим генезисом можно было бы, кажется, объяснить наличие в поэтике Рытова тех элементов, которые я отнесла к признакам магического реализма. Если бы не одно «но». Сюрреализм искал источники творчества в сфере подсознательного, и в литературе главная категория его эстетики — «автоматическoе письмо», чего совсем нет у Рытова. Его система образности при внешнем сходстве с греческими и французскими образцами строится по иным принципам – скорее, возвращения к реализму от сюрреализма, к построению новой системы мира – от хаоса, к глине – от черепков. А в живописи именно начало возвращения к реализму после экспрессионизма было на примере ряда картин названо спорным и расплывчатым термином «магический реализм».

Но, так или иначе, влияние греческой культуры, а точнее – взаимопроникновение с нею на духовном, а не на поверхностно интеллектуальном уровне, для поэзии Рытова бесспорно. И обманется тот, кто при слове «греческая» вообразит пестрящее отсылками к античности архаичное словоплетение, килотонны которого со времён царя Гороха и по сей день производят у нас, зачастую имея представление о Греции лишь по «Легендам и мифам» Куна и курсу «антички». Нет. Здесь

 

Словно надгробия птиц погибших -

сонные торшеры-цапли.

Они включаются на закате

и солнце долго не может сесть.

Сумерки рек в их глазах, как капли.

Лето и осень проходят здесь

эхом гулким других времен.

 

Здесь

 

Пастушья дудочка открывает окна давно забытого лета,

звук ее вот-вот перетечет во что-то другое.

Но клавесин молчит.

 

Грохочут сухие канаты швартующихся баркасов,

зависают сувенирные чайки, прозрачные и пустые.

Небеса вспоминают моё рождение,

посмеиваясь снисходительно.

Я рассчитываю на снисхождение,

листаю страницы путеводителя

по Малой Азии, по Византии.

 

Как можно заметить, Александр Рытов обращается и к регулярному стиху, и к верлибру. Особенно интересны случаи соединения одного с другим, которые трудно причислить к примерам гетероморфного стиха, уже закрепившегося в восприятии многих как «симбиоз» регулярного и верлибра, словно их искусственно скрестили. Стихи Рытова такого ощущения не оставляют. Напротив, в большинстве случаев просто не замечаешь, что перед тобой некое сложное промежуточное образование – настолько всё органично и гармонично. На форму не обращаешь внимания – она выполняет свою функцию, а не демонстрирует мастерство автора, что в конечном итоге и есть показатель мастерства.  

Впрочем, в некоторых случаях с традиционной метрикой создаётся впечатление, что перед нами давние стихотворения Рытова. Даты отсутствуют, никак не проверишь. Но слишком большой разрыв чувствуется между высказыванием типа:

 

В старой бордовой пижаме просыпаюсь над бездной,

разверзшейся между нами

 

и фантастическим, тоже от первого лица – но уже совсем не того, что выше:

 

В диспетчерской просидел всю ночь.

Направлял ветра, разводил течения.

Нажимала на кнопки напарница моя, баба Зина.

Перемешивая объяснения с ором,

она мне сообщала:

ветра над Гольфстримом

отличаются от воздушных потоков над Лабрадором.

 

Объём книги значителен, а подобные сравнения наводят на мысль, что он мог быть и меньше. Раза в два. Но собрать при этом в себе лучшее, подчинённое единой концепции, а не принципу «солянки» из всего, что в закромах накопилось.

Возможно, отсутствие концепции – самая большая проблема этого сборника, особенно в свете того, что некоторые тексты всё равно образуют тематическое и стилистическое единство, слишком яркое и самостоятельное, чтобы остаться незамеченным – как на этих полутораста страницах, так и в литературном пространстве вообще.



[1] В 1994 году была принята Конституция Республики Беларусь, а также произошли первые президентские выборы.

[2] Леонид Шваб: «Автор мешает, он путается под ногами», беседа с Линор Горалик, Colta.ru, 2 ноября 2015.

[3] Там же.

[4] Здесь и далее в этом абзаце все цитаты из текстов Александра Рытова.

[5] Программа радио «Свобода» «Поверх барьеров», «Хазарский выпуск Экслибриса "Милорад Павич. Лексикон XXI века"».

[6] В 2013 году вышла антология греческой поэзии в Переводах Александра Рытова «Балканский аккордеон», в которую вошли 340 переводов 55 греческих поэтов.

Версия для печати