Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2015, 4

Руины языка

(о книге Наталии Черных)

 

Наталия Черных. Четырнадцать: книга стихотворений. - Евразийский журнальный портал «МЕГАЛИТ» - Кыштым, 2015 г. - 112 с.

 

 

Каждый автор, который в нашу эпоху условных рефлексов сохранил осознанность в своей работе, понимает поэзию как проблему. Как писать? Что происходит с нами, с языком? И по-своему пытается на этот вопрос ответить. В этом он может преуспеть или потерпеть неудачу, что в любом случае плодотворнее, чем пользоваться чужими словами (все это как будто понимают, но не будет лишним произнести ещё раз). В новой книге Наталии Черных рефлексия, взыскание своего места в жизни, своего письма, начинается с первых строк. И осуществляется прямо в этих строках. Стихи размышляют сами о себе:

 

вышла ростком, разветвилась; из этой земли

(говорили: страны;

немного неловко от этого слова

сейчас)

 

И называется эта часть книги «Стихи после Освенцима». Меня всегда поражала популярность этой идеи спустя столько лет. Поэзия пережила и Освенцим, и ГУЛАГ, вышла из смерти обновленной. Обновила словарь, инструментарий, представление о себе самой. Но проблема никуда не исчезла. Освенцим себя воспроизводит в поэзии.

При этом Наталия Черных никуда не спешит. Стихи неторопливо то что-то вспоминают, то что-то забывают сами о себе.  После Освенцима язык еле ворочается. Периодически стихи сами себя о чём-то спрашивают, но не получают ответа. Или что-то говорят, но не договаривают.

 

Интересно… и тянет спросить, углубиться, исследовать!

Да, интересно.

 

Но я за этими размышляющими стихами не успеваю. У меня нет времени. Жизнь ускорилась неимоверно. И поэтому это «да, интересно» вызывает немедленное внутреннее отрицание: может, интересно, но некогда. Выведите меня куда-нибудь. Но стихи и не знают, куда можно пойти. Если вдруг они начинают что-то знать, то обнаруживают пугающую бессмысленность утверждений, превращаются в подстрочник:

 

Есть монотонность, которая тем хороша, что - единственный импульс,

приводящий в движение прах.

 

Жизнь как нечто не соприсущее, а то, что может быть или не быть.

То, что можно приобрести.

 

Это пример текста-сфинкса. Только его загадки таковы, что разгадать их каждый может, как ему угодно, ведь это просто языковые конструкции, возникшие в процессе циклического распада и сборки. Тексты распадаются, теряя нить этих внутренних размышлений и погружаясь будто бы в вязкий сон, в котором продолжается рефлексия, но уже потерявшая внутреннюю логику, забывшая себя самое. Точку в этих стихотворениях можно поставить в любом месте. И продолжаться они могут тоже бесконечно.

 

А преодолевая сон и обретая структуру, тексты книги Наталии Черных тут же превращаются в прозу: воспоминания о людях, их истории, данные в форме отрывочных воспоминаний. Эти воспоминания могут быть по-своему замечательны, как обрывки фотографий, склеенные так,  что восстановить их сюжет невозможно.

 

Расползающаяся книга, оползень синтаксиса, следственно-причинных связей. Хорошо ли это? Вопрос «про хорошо» актуальная критика обходит стороной. Говорить об этом не принято.

Но я скажу (мне можно): я не уверен, что это хорошо. Все отличительные свойства этих текстов как будто недостаточно педалируются, чтобы претендовать на новый поэтический язык. Скорее, я вижу руины старого. Эти руины обживают разные существа, общий язык друг с другом они находят с трудом и в итоге об их странном мире ходят одни слухи. Из общего речного потока этих слухов периодически выплывают золотые рыбки, часто посреди стихотворения, чтобы тут же снова уйти на дно:

 

Ствол сырой и сырые проплешины кроны, там нервы тончайшие видно:

прозрачный идёт человек,

рождённый травой прошлогодней, ещё не сожжённой, ещё золотистой,

как волосы лесовика,

травою ещё красноватой, с прожилками вереска,

с ветром у кожи землистой

 

(ЛАНДШАФТ С ВЕРЕСКОМ И ФЛЕЙТОЙ)

 

Это стихотворение я бы  выделил. А также "ГОРОДСКОЙ ПЕЙЗАЖ В СОЧЕЛЬНИК", текст в духе Владимира Аристова, который очевидно заканчивается в первой строфе, оставляющей сильнейшее эстетическое впечатление, и продолжается только по какому-то недоразумению.

 

не идти, а лететь, между замазанных стен,

леденцовых светильников,

городской акварели, тошнотворно лелеемой,

видеть внизу торфянистое русло: то полное, то ледяное,

вздрогнуть складкой назад, узнавая деревья и снег на деревьях,

радуясь невозвратимости, но принимая как уверение в будущем...

времени, а не в сомнительном завтра, которого может не быть,

не называть приоткрывшийся зев,

унижая его своим маленьким детством.

 

Но самая большая удача - это "КУПАНИЕ МОНАХИНЬ", пожалуй, единственный законченный текст, абсолютно оригинальный, с тончайшей образной лепкой. Здесь всё, что раздражает в других стихотворениях, становится на свои места и начинает работать. Цитировать из него отрывки нет смысла – нужно приводить целиком. Подобные находки, вероятно, оправдывают любые неудачи, неизбежные на пути проблематизации самого письма.

Версия для печати