Опубликовано в журнале:
«Homo Legens» 2014, №2

Обречённые на речь

 

* * *

Словес обмыленная пена. 
Картон. Кретины. Карантин. 
И Антуана Рокантена 
я вижу в зеркале один.

По амальгамной гулкой гальке
течёт бескостная вода, 
и одинокий Гарри Галлер 
его сменяет иногда.

Прекрасней всяческих Версалей, 
там лето плавится в огне, 
за ним иной Артюр мерцает, 
не посторонний только мне!

Всё, что не модернизм – репейник, 
всё – майонез, гламур и глум. 
Но – мёртвые без погребения! 
Но – в Дублине пропавший Блум!

О, зеркало, ты – вопль команчей. 
Ты духа нервного редут! 
Не бредь по людям, книжный мальчик: 
к тебе другие не придут!

 

* * *

Крошатся зубы, закисает дух, 
мышление садится на измену, 
и стаи экзистенциальных мух 
с разлёта разбиваются об стену.

И я бы прекратил свой мат и лёг, 
но мне с землёю рассчитаться нечем, 
раз слова безучастный мотылёк 
летит на пламя неизвестной речи.

«Не изрекай меня, но нареки», – 
шипит мне жизнь, кровавая, как ростбиф.

И если я умру, то вопреки, 
а не благодаря подобной просьбе.

 


* * *

Зачин здесь не особо важен,
поэтому пока молчи,
пока из бессловесных скважин
не вырвутся к тебе ключи,

а подберёшь – уже не важно,
какой сокрыт замок в двери,
предайся вечности бумажной
и говори. И говори!

 


* * *

Когда по пятнышкам родимым
мы избегали личных встреч – 
сошедшие с дагерротипов
и обречённые на речь,

когда себя в себе подспудно
давили мы, как черемшу, –
в округе было многолюдно
и слишком вещно, чересчур.

Теперь остались только буквы,
песочный буквенный рахит,
ни черемши уже, ни брюквы,
ни наклонившихся ракит,

под коими рыдать так сладко
с тобой тогда могли бы мы…
а нынче – стадия упадка,
а дальше – стадия тюрьмы.

Так жизнь над нами иззмеилась,
не становясь ничуть новей,
и всё же – что-то изменилось
на фотографии твоей.

А может быть, моя сетчатка
ей до краёв уже полна.
Реальность – это опечатка,
и вряд ли наша в том вина.

 

* * * 
                                            Л.

Продай меня в розницу,
запри меня в ризницу,
и смерть не допросится,
и жизнь не приблизится,

любовь не приблазнится,
тоска не набросится,
какая тут разница,
раз – чересполосица?!

Так брось в меня супницу,
пошли меня в задницу,
что ты не преступница –
меня не касается.

В палате из пластика
не треснет надкостница.

И звери не ластятся,
и люди не косятся…

 

* * * 

Однажды ночью я плеснул
в окно плохой воды из банки,
и ночь лизнула белизну
своей измученной изнанки.

А я – поскольку не святой – 
налил в стакан воды угрюмой
и с той наедине водой
остался, да с вселенской думой

почти до самого утра,
покуда не свалился на пол
и бормоча – пора, пора – 
ковёр ворсистый грубо лапал.

А что пора? Кому пора?
Зачем пора? Да и пора ли?
О том не ведал ни хера
я – чуждый всяческой морали.

И обернулся чернотой
день предначертанно-случайный,
и я валялся с червото-
чиной в душе своей печальной.

И рассыпались все миры
и разбивались все граали,
ведь выпил я за семерых,
которые меня не ждали.
…………………………………

И снова здравствуй, злая ночь
и вновь привет, вода плохая.
Попробуй, сука, превозмочь
инерцию, вот так бухая.

Но я не пробую, увы
и беспробудностью согретый
я просто жду тебя у вы-
хода из гиблой жизни этой.

Ты можешь не звонить в звонок,
а выбить дверь туфлёй с размаху,
а можешь принести венок
и поминальную рюмаху

оставить местному бичу
по имени, допустим, Борька,
и долго зажигать свечу, 
и не зажечь, и сплюнуть горько,

да неуверенной стопой
отправиться за важным делом
ко всем, которые с тобой
на этом свете чёрно-белом.

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте