Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2012, 1

балансы белого

 

 

 

 

 

***

 

Здравствуй, радость моя неземная, мыльные пузыри.

Там, где квартиру с тобой снимали — глина и пустыри.

Выбелен тот старик, сморщены гобелены, пошли дожди.

Трижды звонок и земля из-под ног: «Входи».

 

Так ли трава зелена, глубока страна, перелёт далёк,

Быстро ли свет догорает, садится лёгким на уголёк?

Тот, через два пролета и три световых, передал привет.

Выключи свет.

 

Падаешь ниц, эти луны, прошедшее время, какой залог – 

Все перекрестки пройденных улиц ложатся на потолок.

Утренний крик, перевёрнутый нимб, батарейный чат...

 

Он не нашел ключа, глина и пустыри, начал уже лепить, вылепил до плеча.

 

 

 

 

***

 

Говорят, что опять воровка твоя сорока,

А на море горят золотые твои ворота,

Словно шапка. Такие нынче пошли деньки.

Ты же знаешь, у нас, прибрежных, со сроком строго.

И напомнить про все глубины – твоя работа,

Голубиною почтой общаются рыбаки.

 

Этих слов не отыщешь в брокгаузах и ефронах,

Помогай уже, соль на лице и зюйдвестит в бронхах,

Словно девочка-элли в домишке своем летит.

А вокруг – вселенных – в капронах и при патронах

Просто не-со-счи-тать – ни ахов твоих, ни охов,

Если я не вернусь к обещанным девяти.

 

 

 

***

 

Не прикрыты головы коронами,

Пища не для всякого ума.

Макароны пахнут макаронами,

А туман по виду, как туман.

 

Над землей фигуристое облако,

И на нем, ссутулившись слегка,

Образец для местного теолога.

Ну давай, порадуй старика,

 

Расскажи, как было все, каурая,

Не части да фальши не мели,

Так и быть – останешься на уровне,

Метра два, не дальше, от земли.

 

Буря мглою будет крыть по-новому,

Чтобы снег поскрипывал легко,

Дворник Лазарь машет участковому,

И туман похож на молоко.

 

В паре от воды кипящей щуришься —

И плывут заветные слова,

Проявляя все изгибы улицы,

что вчера февраль зашифровал.

 

Медленно оттаивают лавочки,

И во всех фигурах смысловых

Есть такое чувство, что до лампочки

несколько десятков световых.

 

 

 

 

***

 

По сентябрю по сентябрю

На листьях цвета айрн-брю

Возникнут схемы поездов

Ненаших городов.

 

Такие были города,

Но там среда, а мне куда?

Везде дороги без следов

Двухтысячных годов.

 

В глубоких лужах сапоги,

Еще не выбраны враги,

Никто не знает про вождя

И шумно от дождя.

 

И кажется, мне только шесть,

Где хочешь есть и счастье есть

И позовут, в себя придя,

Немного погодя.

 

 

 

 

***

 

Она говорила яблоко, она зажигала яблоко,

а он выбирает публику и деку под рукавом.

Она не снимала ролики, домой уезжала в Зябликово,

его ничего не трогает в процессе как таковом.

 

Она говорила –  дорого, но не выносила старого,

а он – лишь винтажный кэжуал и рваные свитера.

Она не ломала голову, когда он ее подкалывал,

а он забывал всё начисто и вещи не забирал.

 

На ней все балансы белого, на нем – реверансы гениям,

она отдыхает в Греции, а он доедает суп.

И если ее концепция – приемное отделение,

то он у окошка целится, а мимо других несут.

 

Да, собственно, больше нечего. Молчит она, кроме прочего,

а он никого не слушает, и тоже не говорит.

Но где-то в почтовом ящике зацепятся междустрочьями

и снова начнут историю, не влезшую в алфавит.

Версия для печати