Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Л.Аннинский

ДЕСЯТЬ ЛЕТ, КОТОРЫЕ РАСТРЯСЛИ МИР

"Дружба народов" 1989 - 1999.

1989. “Голуби слепы”

Напомню читателям то, что они могли забыть в свисте и грохоте обвальной эпохи: десять лет назад, как раз тогда, когда эта эпоха начиналась, журнал “Дружба народов” праздновал свое пятидесятилетие. В этой связи мне было дано редакционное поручение: составить “Хронику полувека”, каковая и появилась в юбилейных номерах журнала.

Я хочу эту хронику продолжить. Нам 60. Есть повод поразмыслить. “Остановиться, оглянуться…” Представить себе, что с нами произошло за эти десять лет. И даже, шукшинскими словами говоря, понять, “что с нами происходит”. Сегодня.

Но оглянемся.

Когда открываешь сегодня первый номер “Дружбы народов” за 1989 год, поражают уже не тексты, шагнувшие с журнальных страниц в золотой и прочие фонды родной словесности, – поражаешься цифирке, скромно задвинутой в уголок титульного листа. Тираж! 1100000 экземпляров. Даю сумму прописью: миллион сто тысяч. Перед этой цифрой сегодня столбенеешь как перед неразрешимой загадкой. И это был не сон, не чудесный всплеск везения. От номера к номеру цифра продолжает расти, добираясь к декабрю до 1135000. Прописью: миллион сто тридцать пять тысяч. Один прирост уложит в себя нынешнюю тиражную пачку три с половиной раза.

Конечно, миллион экземпляров - результат изрядной работы в определенной ситуации: дивиденд от тех литературных сенсаций, что сотрясали общество, начиная с 1986 года. Общее обновление хлынуло тогда в пролом, проделанный романами, которыми “выстрелили” все ведущие журналы. В “ДН” это были рыбаковские “Дети Арбата” (а в “Новом мире” - Пастернак с “Доктором Живаго”, “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына, а в “Октябре” – “Жизнь и судьба” Гроссмана, а в “Знамени” – владимовский “Верный Руслан”). Тиражи тогда баснословно подскочили у всех изданий. И тем не менее: одно дело, когда наращивают тираж такие традиционные левиафаны всесоюзной печати, как “Новый мир” (более, чем вдвое) или “Знамя” (почти вдвое), и другое дело, когда на миллионный уровень взлетает “Дружба народов” с традиционной узкой грядки, где пестуется многонациональное древо, называемое иногда в узких кругах “братской могилой”: тут-то рост тиража более, чем вчетверо!

Это добыто – в общей работе (обвал будет у каждого – свой). Доводя до читателя проклятьем заклейменные тексты, журнал в строю других флагманов “Перестройки” делал то же, что и другие: с помощью впервые осуществляющейся “Гласности” возвращал читателю воображаемую идеальную реальность, лечил душу, свихнувшуюся на ухабах конкретно-исторического пути.

Марк Алданов, “Ключ”. Борис Пильняк, “Красное дерево”. Александр Бек, “На другой день”. Нина Берберова, “Железная женщина”. Семен Липкин, “Декада”. Владимир Войнович, “Иванькиада”. Все невозможное вчера! Романы и повести звучат в одном регистре с мемуарами и документами: с лагерной исповедью Ольги Адамовой-Слиозберг, с дневниками Исаака Бабеля, с письмом Ивана Винниченко Сталину. Извлечены из архивов и письменных столов тексты Шаламова, Трифонова, Тендрякова, Булгакова, Луначарского, Гургена Маари… Праздник Гласности, воскрешение Павших, возвещение Правды.

Поэзия тоже стягивает времена, подтягивает пропущенное к сегодняшнему. “Из тех лет”… “Из разных лет”… Виктор Боков, Михаил Дудин, Имант Зиедонис, Фазиль Искандер, Анна Каландадзе, Владимир Корнилов, Виталий Коротич, Юрий Кублановский, Александр Кушнер, Инна Лиснянская, Нонна Слепакова, Геннадий Русаков, Николай Тряпкин, Борис Чичибабин, Олег Чухонцев… Последний озаглавливает подборку: “Общие стены”. На общий пир званы люди, в этих стенах неслыханные. Всеволод Некрасов, например… Молоденькая Инна Кабыш, как бы подыгрывая празднику единения, сигналит единомышленникам, что “налицо беспрецедентный пир, и мертвецов живые ублажают”. Алексей Дидуров подхватывает: “Нас было мало в той стране… на пир смотревших в стороне”. Теперь нас много. И пир общий.

Однако самые проницательные участники этой либерально-объединительной презентации силятся рассмотреть на стене роковые письмена. Иосиф Бродский перелагает с литовского на русский Томаса Венцлову:

Не воскресить гармонии и дара,
Поленьев треска, теплого угара
В том очаге, что время разжигало.
                    Но есть очаг вневременный, и та
Есть оптика, что преломляет судьбы
До совпаденья слова или сути,
До вечных форм, повторенных в сосуде,
На общие рассчитанном уста…

Оставь же землю. Время плыть без курса.
Крошится камень, ложь бормочет тускло.
Но, как свидетель выживший, искусство
Буравит взглядом снега круговерть.
Бредут в моря на ощупь устья снова.
Взрывает злак мощь ледяного крова.
И легкое, бессмысленное слово
Звучит вдали отчетливей, чем смерть…

 

Но и смерть звучит отчетливо, и так неожиданно близко, что слово не успевает очнуться. А стены уже валятся. Грохот павшей Берлинской стены отдается ревом толпы под стенами президентского дворца в Бухаресте. Либеральная печать не может найти тона, от замешательства впадает в глум: “Супруги Чаушеску жили счастливо и умерли в один день” (напечатано, слава богу, не в “ДН”). Войны гаснут – войны разгораются. Генерал Громов последним покидает афганский берег. В Тбилиси Кровавое воскресение…

Кровь на тбилисском асфальте уже прямо относится к компетенции многонационального интернационального органа. Но, кажется, легче депутату Собчаку расследовать действия генерала Родионова, чем журналу, полвека лелеющего дружбу народов, понять, как об этом писать. Ясно, что Грузия откалывается от России. и. Умом можно и понять происходящее, и представить себе, какая лавина грозит пойти с таких камешков. Но сердцем… Скорбные женщины в черном так прекрасны в контраст с солдатами, размахивающими лопатками, и Звияд Гамсахурдиа так романтичен в контраст с партработниками…

“Дружба народов” – единственный из журналов, который ходит в ту пору по краю минного поля, уже обозначенного воронками: Карабах, Сумгаит, Фергана. Как с этим справиться? Кто ведет людей стенка на стенку? Интеллигенция? Она ЭТОГО хотела? Как писать об ЭТОМ?

Мы не находили тона. Честно сказать, мы не находили себе места. Мы печатали тексты, которыми обменивались враждовавшие стороны (раздел “Болевые точки”; о, если бы эти сгустки ярости были только “текстами”). Мы учредили и расширили раздел “Нация и мир”. Мы собирали “Круглые столы”, за которые пытались усадить людей, вчера еще сидевших рядом на “пирах духа”…

“Роль интеллигенции в межнациональных конфликтах” – тема самого представительного в 1988 году форума. Это называлось: “Первая сессия Совета по межнациональным отношениям”. Будет ли Вторая? И сколько просуществует этот спешно созданный Совет? Но состав – состав мы обеспечили! Лев Гумилев, Тиркиш Джумагельдыев, Кнут Скуениекс, Олаф Утть, Диас Валеев, Роберт Вебер, Ибрагим Сафаров, Фуад Пепинов, Светлана Алиева, Вера Латышева, Айдер Куркчи, Гасан Гусейнов, Левон Мкртчян, Максуд Ибрагимбеков… В тот момент казалось, что главное –втянуть в диалог армянина и азербайджанца… Господи! Да они-то и сами бы рады. Но у каждого за спиной – бушующая родина. Попробуй в этом положении поговори.

А за сотрясающимися контурами Союза – затаившая свою боль Россия. То есть Российская Федерация. И вот вторым эшелоном за спинами первого выстраивает “Дружба народов” еще одну линию обороны, то есть еще один “Круглый стол” (это называлось: “Совещание”). Совещание на тему: “Что такое сегодня автономия”?” Рафаэль Мустафин, Алексей Гогуа, Ахияр Хакимов, Аркадий Айдак, Алексей Ермолаев, Фатима Урусбиева, Нальбий Куек, Нафи Джусойты… Север, Поволжье, Кавказ… (Интересно, где тем летом проводит отпуск генерал Советской армии Джохар Дудаев? Отдыхает в родной Чечне? Или продолжает служить? Где? Под Москвой? В Вильнюсе?).

…Жизнь восстает из устной скорлупы,
И в свалке туч над мачтою ковчега
Ширяет голубь в поисках ночлега,
Не отличая обжитого брега
От Арарата. Голуби слепы…

 

1990. “Нету обломков, и не на чем имя писать”

Тираж журнала в начале года – 800 тысяч. Попрежнему неслыханно высокий, если сравнивать с низинными временами “застоя”. Но если оглянуться на недавний миллион, - есть о чем задуматься. Журналы все еще нарасхват, и литература все еще в центре всеобщего внимания. Но стрелка роста уже остановилась. Застыла. Потом дрогнула и тихо поползла вниз. Очень тихо: к концу года тираж – семьсот сорок тысяч (739 – для скрупулезного счета). Потеряно в процентах вроде бы немного. Но все-таки треть миллиона, а потом полмиллиона читателей отошло – если принять тираж адекватным числу подписчиков. И это падение, вернее, пока что сползание – продолжается.

У других журналов – то же самое?

Не у всех. “Новый мир” подлетает еще выше. Наталья Иванова в недавней “Хронике остановленного времени” объясняет это так: “год Солженицына”, запретные тексты его возвращаются через “Новый мир”. Положим, это так. Хоть и стоят уже в проходах метро книгоноши с трехтомниками вермонтского изгнанника, и не обязательно читать его в “Новом мире”, но, допустим, действует инерция. Но то, что “Наш современник” тираж удвоил, это что, тоже “год Солженицына”? “Звезда” ленинградская – тоже удвоила, а “Нева” рядом с нею – упала, это как объяснить?

Я бы объяснил так: общее разрушение литературного града начинается с изоляции его бастионов. Начинает слабеть то, что раньше называлось валом интереса: отныне каждый журнал должен адресоваться к своей “страте” в читательской массе. Кто нашел, кто нет. “Новый мир” держится по колоссальной инерции, а вот усиление “Нашего современника” – фактор знаменательный, и он связан, я думаю, как раз с ослаблением того поля, в котором работает “Дружба народов”. Россия перестает “смотреть по сторонам” и начинает, как сказал бы канцлер Горчаков, “сосредотачиваться” на себе самой.

“Дружбу народов” всегда читали в столицах и республиканских городах. И вот здесь начинает ощущаться отток интереса. А за “Нашим современником” – средние и малые города России. И здесь ощущается усиление интереса: люди подсознательно чуют подступающий кризис многонационального Союза. Прежде, чем раздается первый громкий призыв спасать Россию, тысячи людей тихо переносят ожидающий взгляд на российское слово.

“Дружба народов” этой тревоги как бы не замечает. Не должна замечать. Журнал продолжает нестись вперед на парусах гласности и возвращать читателю недоданное запретное. Год Солженицына? Вот вам четыре его рассказа. Читанные-перечитанные в самиздате и других журналах, но – его! Вот вам главы из “Марта Семнадцатого”. Всего только главы, вырванные из целого. Но – его.

Вот вам новый Марк Алданов: роман “Истоки”. Вот “Мнимые величины” Н.Нарокова – парафразис из В.Набокова. Вот проза поэта Вл.Корнилова – повесть “Девочки и мальчики”. Все – из вчерашнего самиздата, из-под вчерашнего запрета. И оттуда же, из запасников спецхрана – “Вальдшнепы” М.Хвылевого и “Убиенная душа” Г.Робакидзе – национальные части возвращаемого всесоюзного наследия. Роман Аркадия Аверченко “Шутка мецената” работает на той же волне. И дневники Пришвина тоже. Кесонный эффект рукописей, извлекаемых со дна сундуков.

И все-таки некоторая притерпелость к сенсациям антисталинского толка начинает ощущаться. Главная публикация года – роман Анатолия Рыбакова “Страх” - несомненно, достойно завершает трилогию, начатую “Детьми Арбата”, но это уже именно завершение, не открытие.

Две прозаические вещи, опубликованные “Дружбой народов” в 1990 году, достойны были бы стать событиями литературного процесса… если бы таковой продолжался. “Жизнь Александра Зильбера” - острое еврейское жизнеописание, исполненное Юрием Карабчиевским, - проходит тенью его громогласно-разоблачительной работы о Маяковском. И – “Цинковые мальчики”, пронзительная исповедь Светланы Алексиевич о смертниках афганской войны – воспринята скорее как книга свидетельств, примыкающая к таким же исповедям женщин и детей войны Отечественной, чем как сопряженное с ХХ веком жанрообразующее открытие огромной важности, что станет ясно позже, после “Очарованных смертью” и “Чернобыльской молитвы”. Да, впрочем, и позже не будет уже того “литпроцесса”, в рамках которого это событие может и должно быть оценено.

Пока же “Дружба народов” продолжает собирать камни с привычного поля. Джума Ахуба. Йонас Микелинскас. Тимур Пулатов…

Из литературного наследия извлекаются славные имена, старые и новые. Марие Ундер. Василь Стус…

Ситуация учуяна поэтом:

…И в тайном архиве, его раскрывая тетрадь,
Вослед за стихами другу другу мы скажем негромко,
Что имя его мы должны написать на обломках,
Но нету обломков, и не на чем имя писать.

 

- Александр Городницкий (о Чаадаеве).

Рядом –Юрий Айхенвальд, Юлий Ким, Виктор Кривулин. Александр Кушнер, Инна Лиснянская, Ирина Ратушинская, Евгений Рейн, Нонна Слепакова. Москвичи, питерцы… Шестидесятники, уже подпираемые буйной сменой.

Две сенсационные поэтические публикации: Геннадий Айги и Дмитрий Пригов. Айги –истинный трепет души перед небытием: “И нет чего для ничего!.. и так горит себе-“прощай”, что даже мысли нет”. Пригов –глумление души над бытием, в котором может навести порядок только “Милицанер” - “Грудею нас заслонит”.

Увы. Не заслонит. “Потому что конкретные лица мы по сравненью с идеей Милиции”.

В этом сотрясающемся мире журнал “Дружба народов” все еще силится свести вместе народы через контакты конкретных лиц. Какое обилие диалогов! Таджикско-узбекский: М.Шукуров и Х.Измаилов. Диалог русско-украинский, вернее, московско-киевский: Александр Руденко-Десняк и Иван Драч. “Рух – обретение пути”. - “Естественно, парламентским путем? - спрашивает заместитель главного редактора журнала “Дружба народов”. – Естественно, - отвечает глава “Руха”. – С каким настроением руководители “Руха” идут на выборы? – Думаю, избиратели будут голосовать не столько за “Рух”, сколько против аппарата, у которого так много слов о перестройке и так много неосталинизма на практике…” – На прощанье киевлянин рассказывает московскому гостю притчу. Поэт приплыл на затерянный в океане остров и спросил у туземцев: “Есть у вас вождь?” – “Да”. – “Тогда я против”.

На том простились.

Что еще характерно для журнала в 1990 году – обилие переписки. Читательская почта – чуть не в каждом номере. С комментариями членов редколлегии. Хочется удержать читателей…

И по какому-то запредельному чутью – хочется удержать Россию в центре внимания, хотя никто вроде бы ей еще не угрожает. Очередная Сессия Совета по межнациональным отношениям: “Русская культура на перекрестке мнений”. Высказываются: Л.Таракопян, М.Гаспаров, Д.Валеев, Т.Джумагельдыев, Г.Сафиева, М.Дудин, И.Дедкеов, Д.Балашов, Л.Гумилев, В.Гусев, М.Новикова, И.Виноградов, Л.Аннинский, Дм.Урнов, Р.Рзаев, А.Баяндур, К.Скуениекс, Г.Гусейнов, Б.Холопов, М.Рябчук, Н.Иванова, Ю.Калещук, Л.Мкртчян, С.Баруздин.

Последний в роли главного редактора должен подвести итог, но не находит сил. Вместо “итога” - исповедь:

- Интеллигенты забыли о своем предназначении… Иные озлобились… Озлобился, к сожалению, и русский человек, что не было свойственно его натуре…

Тем временем Виктор Ерофеев в “Литературной газете” объявляет “Поминки по советской литературе”. Начинается пляс на похоронах.

Многотысячный митинг бушует в центре Москвы, в ста шагах от Кремля, на Манежной площади, - там, где позже выкопают торговый центр и пруд для зверушек, вылепленных Зурабом Церетели.

Цензура отменена.

Горбачев становится Президентом СССР, Ельцин – Председателем парламента России. “У вас есть вождь, - Два!”

Убит священник и философ Александр Мень.

В декабре – Съезд народных депутатов СССР. Шеварднадзе подает в отставку. У Рыжкова инфаркт. До штурма телецентра в Вильнюсе считанные дни. Это будет уже в 1991.

 

1991. “Единая братская яма”

Ниже я открою, из чьей поэтической груди вырвалось это определение, а пока расскажу, насколько все это было неожиданно.

Как у Чехова: люди пьют чай, а в это время неслышно рушатся миры.

Впрочем, пили мы не чай, а пьянящее вино словесности, со складов, разбитых в недавнем бунте.

1991 год – если судить по публикуемым текстам,- совершенное продолжение 1990-го. Символично, что роман Марка Алданова “Истоки”, начатый в 1990-м, продолжается в 1991-м. Ширится фронт “возвращаемой литературы”: истоки, предтечи; множатся последователи, сближаются континенты. Берберова, Горенштейн, Милославский (не романы – рассказы: романы уже усвоены). Алешковский-старший с “Синеньким скромным платочком” – не самое вызывающее произведение Юза, но все-таки сенсация. А рядом – младший Алешковский, Петр: новое поколение, новая проза. “Дикий лес” А.Бородыни. “Таласс-Таласс” О.Клинга. “Стаканчики граненые” и другие рассказы скандального русского американца Льва Наврозова. “Двор” – роман другого русского американца А.Львова. “Желтый князь” – роман украинского американца Василя Барки (“Тут впервые, вопреки всем панегирикам о сталинском народолюбии, сказано о чудовищном голоде 1932-33 годов…” – из предисловия Леся Танюка).

Характерно: каждая вторая крупная прозаическая вещь идет или с предисловием, или с послесловием: авторы подняты из подполья, из тени, из запрета: читателя с ними надо специально знакомить. Характерна музыка названий. “Сожженный роман” Э.Голосовкера (первоначальное название – “Запись неистребимая”) истреблен в 1936 году, восстановлен упрямым философом, имя которого до того помнили одни специалисты, а теперь должны узнать читатели массового журнала. “Белый саван” Антанаса Шкемы – исповедь литовца, бежавшего в 1944 году на Запад (“Распад личности, крушение идеалов, ностальгия…” – гибель в автокатастрофе при возвращении с конгресса литовских писателей-эмигрантов в Чикаго в 1961 году). Ольга Трифонова-Мирошниченко – о Юрии Трифонове: “Попытка прощания”. Звуки тризны меж звуками победных маршей демократии.

Еще два крупных прозаических полотна, меченых тем же “кровавым подбоем”: роман нашего израильтянина Давида Маркиша “Полюшко-поле” - о батьке Махно, и роман Эдварда Радзинского о судьбе Николая П, озаглавленный цитатой, в которой увековечен “ляп”: “Господи… спаси и усмири Россию” (Надо: “умири”).

Журнал продолжает работать на отвоеванных Гласностью направлениях: вводит силы в прорыв. Целый раздел: “Из литературного наследия” - посвящен реабилитируемым ценностям. Винниченко, Мандельштам, Мережковский. Дневники академика Вернадского – подобная же публикация, но уже в разделе “Очерки и публицистика”. В разделе “Нация и мир” – недавно еще глухо-запретное фундаментальное сочинение А.Авторханова “Империя Кремля”. Печатается с последующим обсуждением – то ли адаптирующим, то ли усугубляющим действие текста. Статьи Милована Джиласа и Томаса Венцловы. И наконец – написанная недавно в тюрьме “Лента Мёбиуса” М.Казачкова. Воистину, ни одно словечко из всех этих публикаций не могло бы появиться за пару лет до того. Но за год до того могли бы появиться все.

Впрочем, налицо и новые литературные имена, порожденные уже самоновейшей эпохой – временем “гнева на шестидесятников” (Курицын и Немзер – самые крутые, хотя и до такой степени, как Галковский).

Открываются новые рубрики, свидетельствующие о поисках опоры в меняющейся ситуации. Путевые очерки А.Руденко-Десняка идут под рубрикой “Несентиментальное путешествие” (рубрика не удержалась). Не скрою моей гордости: придуманная мной персональная рубрика “Эхо”, начатая в июльской книжке, удерживается до сего времени; за восемь лет с той поры я не пропустил ни одного номера; не знаю, удачлив ли я в непривычной роли “колумниста” (жанр перенесен в нашу печать из печати западной), но надеюсь, трудолюбив.

Внешние события, на фоне которых работает в 1991 году журнал “Дружба народов”, можно подробно не описывать: они слишком известны. Январь – “бойня в Прибалтике”, август – “путч”, декабрь – “ликвидация” Советского Союза в Беловежской Пуще, где нашему новому президенту ассистируют руководители двух братских славянских народов.

“Белоруссия родная, Украина золотая, наше счастье дорогое…”

Вот показания очевидца о том, как сказались эти события на нашей редакционной жизни. “…Засомневались в правильности названия. Ходил даже местный редакционный анекдот: переименуем “Дружбу народов” во “Вражду народов” (Наталья Иванова. Хроника остановленного времени).

Как очевидец и участник тех же анекдотических обсуждений подтверждаю: подобные предложения вносились. Под видом хохмы. Юмором пытались унять тревогу. Название – сохранили. Но переменили обложку: написали название журнала такими авангардистскими кляксообразными буквами, что прочесть слово “дружба” стало почти невозможно.

С весны журнал подписывает новый главный редактор: Александр Руденко-Десняк. Мартовский номер – последний, на котором стоит имя Сергея Баруздина. Уже в черной рамке.

Человек, за двадцать пять лет сделавший из “братской могилы” (он любил эту шутку) широко читаемый современный журнал, Сергей Алексеевич последние месяцы мучительно боролся с болезнью: материалы мы возили ему в госпиталь. Выписавшись, он устроил у себя дома что-то вроде встречи, или заседания: позвал несколько человек, не редколлегию, нет, а просто пять или шесть сотрудников, по личной склонности… помню, рядом со мной сидел за накрытым столом молоденький Саша Архангельский,

работавший тогда в отделе критики. Мы угощались, а хозяин полулежал, улыбаясь нашим тостам за его здоровье: ему самому уже нельзя было ни есть, ни пить с нами. Разговор шел пунктирно: мы обходили вопросы, которые считали неразрешимыми. Сергей же Алексеевич именно эти вопросы ставил. Например, о том, как бы вернуть журналу миллионный тираж. Слушал нас, кивал, смотрел, как мы пьем, и улыбался.

Когда через считанные дни он умер, я понял смысл той прощальной трапезы.

Мне показалось, что он умер не от болезни. Он умер, потому что почувствовал, как рушится то, чему он посвятил жизнь.

Журнал стал искать пути выживания. На титуле появились слова: “Учредитель – коллектив редакции”. Исчезли слова: “Орган Союза писателей…” Возник Редакционный Совет, в который вывели большинство членов широкой представительной редколлегии, сама же редколлегия сжалась до узкого круга. Так на борту воздушного корабля, теряющего высоту, оставляют только самое необходимое.

Наконец, о тираже. Зацепились за 200 000. До лета удерживали эту цифру. С июня пошло вниз: 170 000. В июле – судорожный скачок: 177 000. Далее – опять вниз… самое интересное – последние три цифры: август – 178 600, сентябрь – 178 900, октябрь – 178 200, декабрь – 178 100…

Не за миллион хватаемся – за сотню.

В заключение процитирую стихи, давшие строчку для заглавия этого этюда. Написала их Инна Кабыш, из того самого свежепришедшего поколения, которое вроде бы “выбрало пепси” и должно было плясать от радости на развалинах рухнувшей советской империи.

 

Это мы, дураки, полунищие и полукровки,
недобитые в прОклятом отчем дому,
атеисты, алканы, сапожники, божьи коровки,
больше неба, где хлеб, возлюбившие тьму…

Это памятник старым и малым – гора Нарайама,
Это памятник левым и правым – Спитак,
А земля под ногами – единая братская яма:
Некто местные души скупил за пятак.

Это мы – уж такие, какие мы есть, не другие,
Все святое семейство, где каждый урод.
Отче наш! Помоги нам докаяться до литургии
И вернуть себе старое имя: народ.

 

Комментирую. Гора Нарайяма – символ из известного японского фильма: место, куда “малые” оттаскивают “старых” и бросают, чтобы не кормить. Спитак – армянский город, имя которого после землетрясения 1988 года в объяснениях не нуждается.

 

1992. “Сверхзвуковая могила”

Почему сверхзвуковая?

Так никто ж еще не отменил вечной советской горячки: выше всех - дальше всех - быстрее всех! Антисоветский обвал идет с тою же лихорадочной скоростью. Чтобы самим не иметь времени опомниться? Чтобы укачивало воображенное ощущение скорости? “Будем считать, что мы едем”. Ведь и “перестройка” первоначально называлась “ускорением”…

Самая обширная публикация года начинается с суматохи и беготни: в Грузии рождается герой романа Михаила Джавахишвили “Похождения авантюриста Квачи Квачантрадзе” (автор уничтожен в ходе сталинских чисток, роман извлечен из архива). - Осторожнее, это тот еще квачи! – предупреждает в предисловии к роману Александр Эбанодзе. - На картину предреволюционной смуты ложится шутовской отсвет. Но энергия освобождается – бешеная.

“Какая-то общественная вольность чувствуется в суете у продовольственных магазинов, - прозревает из Западного Берлина нашу реальность Фридрих Горенштейн и в повести “Яков Каша” фиксирует анамнез: “нетрезвые выкрики и песни лихого романтизма”.

Уравновешивая выкрики, редакция советует читателям повести Андрея Дмитриева “Воскобоев и Елизавета” освежить в памяти карамзинскую “Бедную Лизу”. Все смешивается в доме Облонских: шутовство и сентиментальность, лихой романтизм и пофигизм вседозволенности. Евгений Попов публикует рассказы, которые он “нашел, когда лежал на полу”; цикл называется “Удаки”. “В подобной горячке” вполне можно “расстрелять и собственного сына”, - полагает герой повести Александра Бородыни “Парадный мундир кисти Малевича”. “Им, конечно, следовало бы меня убить”, - начинает роман “Укрепленные города” Юрий Милославский.

Утопия оседлана антиутопией. Эмигранты соревнуются с диссидентами: выясняют, кто успешнее подрывал “империю зла”. Амнистированные фигуры одна за другой выныривают из зоны. Марек Хласко. Валериан Пидмогильный. Тадеуш Конвицкий… Подобно всем журналам переменчивого, смутного времени, “Дружба народов” спешит выплеснуть на свои страницы всё внезапно ожившее, жгуче злободневное: завтра может оказаться поздно.

Черным подбоем в этом калейдоскопе – “Ночь” Эли Визеля – дневник, написанный в нацистской преисподней. Рядом – “Война с черного хода” – волховская тетрадь Юрия Нагибина: 1942 год. Это не антиутопия, это реальность уходящего века.

К перечисленным добавлю для полноты картины имена, составляющие, как сказали бы в советскую эпоху, актив журнала: Агаси Айвазян, Юозас Апутис, Яков Гордин, Иси Меликзаде, Вячеслав Пьецух, Асар Эппель… Небедно! Но, оглядываясь на тот спешащий год из года нынешнего (1999), признаюсь не без горечи, хотя и без тени злорадства: ни одной литературной вехи, заметной с исторической дистанции, не видно… Сверхзвуковая суета.

Впрочем, вот и веха: “Линия судьбы, или Сундучок Милашевича”, опубликованный именно в том качающемся году. Марк Харитонов, первый в России букеровский лауреат, вышагивает на авансцену литературы со страниц “Дружбы народов” – другие толстые журналы довольствуются тем, что их кандидаты украшают “шорт лист”. Правду сказать, в ту пору никто еще не предполагает, что Букер с его бройлерами скоро сделается (к удивлению самих англичан) главной национальной премией России. И на “Сундучок” никто, честно говоря, не ставит: роман безусловно утонченный, даже изысканный, рассчитанный на интеллигента, но… все-таки “рассчитанный”, все-таки на “среднего интеллигента”, и именно на “среднестатистического” интеллигента, обкатанного мировыми (переводными) текстами такого стиля. “Линия судьбы”, однако, ложится так, как хочет судьба, а не так, как ожидают литературные критики.

Яркие имена, выдвинутые стремительной Перестройкой, собраны и в публицистических разделах журнала. Юрий Апенченко и Отто Лацис, Денис Драгунский и Юрий Каграманов, Анатолий Стреляный и Лев Наврозов. На первую линию выдвигается рубрика “Нация и мир”. Очередная конференция Совета по межнациональным отношениям (переименованного в Институт) посвящена теме: “Путь к независимости и права личности”. Среди участников: М.Гаспаров, Вл.Малинкович, М.Михайлов, Д.Мотто, А.Салмин, Л.Плющ… Эксперты из Еревана и Алматы рядом с экспертами из Мюнхена, Парижа и Лос-Анджелеса.

Лихорадочный поиск нетривиальных рубрик, обращенных к новым чувствам читателей, ощущается и в отделе критики. “Библиография” упразднена, вернее, переименована в “Спасательный круг чтения”: здесь, помимо традиционных рецензий, можно отныне найти рождественскую проповедь митрополита Сурожского Антония, пересказ избранных сур Корана, а также опыт исследования мистики цыган. И тут же – роман одного из самых знаменитых христианских нравоучителей ХХ века Клайва Ст.Льюиса “За пределы безмолвной планеты”:

- Мужайтесь!.. Ныне князь мира сего изгнан будет вон.

- Все-таки у нас милиция исключительно хорошо работает.

Вторая реплика – из опубликованных Юрием Абызовым в том же “Спасательном круге” записок Давида Самойлова.

Как очертить одной фразой эту веселую пестроту, эту перебегающую рябь, эти бури в литературной акватории? “Ситуация неясная, - признается в своей “Хронике” Наталья Иванова. – Брожение… Раздражение… Разочарование… Обман… – И находит, наконец, такое определение: передел литературного пространства.

О, да. “Другая” литература хоронит “ту еще” литературу, постмордернисты топчут шестидесятников, среди пост-модернистов своя драка: соц-артисты, концептуалисты и критические сентименталисты врознь бьют друг друга и все вместе – новых традиционалистов и прочих завоевателей “литературного пространства”, имена же коих ты, господи, веси.

Меж тем, пока они так пластаются, в самом пространстве происходят грозные перемены.

По обыкновению, обратим внимание читателей на то, каковы в 1992 году в журнале титульные листы и обложки.

Сначала о титуле: прямо под орнаментом из клякс, стыдливо маскирующим слова “Дружба народов”, появляется гордая строчка с номером редакционного факса: империи себе рушатся, а техника идет вперед.

Тираж однако соскакивает до ста тысяч, но на этой отметке держится весь год, словно боясь ее стронуть.

Самое же интересное – то, что происходит с последней страницей обложки: здесь главная драма. Первые три месяца обложка девственно чиста, то есть пуста. В апреле появляется текст: “ННБ-Нижневартовская Нефтяная Биржа – наше надежное будущее… Это биржа солидных людей… Каждый четверг вы имеете реальный шанс разбогатеть. Ждем вас, господа предприниматели!”

И опять пусто.

В августе на обложке сияет таблица тарифов на размещение рекламы. Форматы. Суммы. Скидки.

До конца года – опять пусто.

На такой паузе – трагическая ария первого заместителя главного редактора “Дружбы народов” Юрия Калещука в сдвоенном майско-июньском номере. Впервые за всю историю журнала номер пришлось сдвоить, а почему - становится ясно из текста Калещука, помещенном на отвороте титула:

“Говорить об этом тяжело, хотя мы знаем что вы поймете нас… Став с июля прошлого года независимым изданием, мы… включились в спешном порядке в книгоиздательскую деятельность, сумели… заработать деньги, которыми расплатились с издательством за четвертый и за этот вот сдвоенный пятый-шестой номера. Больше денег у нас нет…”

Вот так: господа литераторы делят пространство, а оно схлопывается у них над головами.

О том, как решились финансовые проблемы, - как-нибудь в другой раз и в другом жанре. А пока о цене решения. Ю.Калещук с решимостью отчаяния объявляет подписчикам, что продавать журнал за трешку, - “это сегодня такой же анахронизм, как масло за 3-60 или метро за пятак. Производство и распространение одного номера зашкаливает уже за червонец… Вы не оставите нас?” - после этого вопроса первый зам главного редактора сообщает, зажмурившись от неловкости, что отныне цена номера определяется… двузначной цифрой.

Нынешние читатели могут оценить этот пифагорейский шок, а я закончу - поэзией. Поэзия чем хороша: она вроде облака, витающего над бренным. На земле Павлов аннулирует старые купюры, Гайдар отпускает цены, старики мрут от инфаркта перед окошечками сберкасс. А там, в поэтических облаках – Тимур Кибиров, Семен Липкин, Александр Межиров, Владимир Леонович, Алексей Парщиков, Нонна Слепакова…

А ведь чует поэзия - ту же реальность.

Елена Крюкова:

И неподвижно Спаситель глядит
В небо святое, 
В небо, где коршуном Солнце летит 
Над пустотою.


Ольга Седакова: 

И сладостно меж образов своих, 
шаров, шатров и коридоров их 
существовать. Но сладостней всего -
уйти от них, не помня ничего.



Виктор Кривулин: 

…в конце концов 
и нам обещано было 
то ли бессмертье в стане отцов, 
то ли словесная смерть 
и сверхзвуковая могила.

 

1993. “Исторически чистый осадок”

Два месяца журнал живет без главного редактора: в январе этот пост покидает А.Руденко-Десняк; на мостике остается первый зам Ю.Калещук; лишь в апреле команда находит очередного капитана. Это Вячеслав Пьецух. Яркий прозаик, он сразу окрашивает журнал своим участием, так что наблюдатели из “патриотического лагеря” пускают версию о “пьецухизации” “Дружбы народов”. Смысл термина они не уточняют, но чувствуется злорадство, скорее всего – над финансовыми трудностями, которые при новом редакторе обрушиваются на журнал (объективно они неизбежны и возникли бы при любом редакторе).

В течение года Пьецух выступает в журнале и как прозаик – с повестью “Четвертый Рим”, и как публицист – с несколькими передовыми статьями: о “русской теме”, о том, “в чем наша вера”, и о том, что же “это было”.

“Это” – революция и Советская власть.

“Так что же, собственно, это было – ребяческий бунт против Создателя, за который мы получили заслуженный нагоняй?.. Ради чего мы страдали эти семьдесят с лишним лет? Дабы исполнить пророчество Чаадаева: Россия выдумана для того, чтобы уведомить человечество, как не годится жить?”

Такого жанра авторские “предисловия к номеру” становятся на некоторое время обязательными. Среди авторов – отборные авторитеты: Вячеслав Кондратьев, Борис Чичибабин, Виктор Козько… Пафос: понять, что с нами было, и, пока не поздно, покаяться. В чем каяться, не вполне ясно, потому что не вполне ясно, что с нами было. Передовая статья первого номера начинается словами: “Я не знаю…”

Некоторые авторы, тем не менее, знают, что делать. Надо решительно покончить с прошлым, искоренить “совка” и выкорчевать до конца советское мироощущение. Поворот к “русской теме”, вполне логичный, если учесть приверженность к ней главного редактора, и вполне актуальный, если учесть, что после распада СССР “русская тема” встала на повестку дня, - поворот этот неизбежно сцеплен с вопросом: как искоренить “советское”, не ранив при этом “русское”?

“Отовсюду слышно – Россию надо спасать. Но что такое Россия? Российское государство или просто люди?.. Спасать государство – значит военной силой стягивать расползающиеся части, не щадя своих и чужих людей”, – пишет Денис Драгунский. Как спасать людей, не щадя государства, он не уточняет.

Андрей Новиков подводит под искореняемый большевистский экстремизм уже не государственную, а прямо-таки космическую базу: это – “неокультуренная, неочеловеченная энергия”, сгусток которой сам собой не рассосется, ибо это, научно выражаясь, “не акциденция, но субстанция”.

“Конечно, это ужасно”, - итожат публицисты. Между тем, на смену старому, большевистскому ужасу, от которого хочется скорее отделаться, подступает новый ужас, постбольшевистский, смутный, неопределенный и тем более неотступный. Это даже в музыке названия чувствуется. Леонид Гордон озаглавливает свой очерк: “Безумная утопия против сумасшедшей реальности”. Михаил Глобачев: “В кошачьем концерте наций”. Игорь Дедков: “Объявление вины и назначение казни”. Даниэль Салленав: “Конец коммунизма: холод в сердце”.

Французская публицистка уже чувствует холод – отечественные эксперты все еще в горячечном бреду.

Вообще любопытно на страницах журнала в 1993 году соседство западного остраненного диагноза болеющей России и нашей чисто русской лихорадки. Виктор Ворошильский, Чеслав Милош… Но рядом – уже и первые попытки осознать новейшую историю России не как всплеск безумия на страх остальному миру, а как этап самопостижения, в котором скрыт общечеловеческий смысл. Назову наиболее яркие и ценные работы. Александр Ахиезер: “Россия – кризисная точка мировой истории” (отсюда берет начало знаменитая сегодня “школа Ахиезера”). Юрий Болдырев: “Русский век” (прогремевший буквально накануне смерти автора).

Такого же уровня исследования посвящены нашим соседям: Дмитрий Фурман -“Эстонская революция”; Юрий Каграманов - “Украинский вопрос”; А.Малашенко – “Ислам в нашем доме”… Буквы “ДН” на обложке по-прежнему разобрать почти невозможно, но журнал “Дружба народов” понемногу принимается за свое “старинное дело”: строит мосты между отпавшими друг от друга народами.

На переднем крае работает публицистика – проза потеснена. В прозе все еще заметен крен в сторону архивных текстов, чаще извлекаемых, впрочем, уже не из спецхрана, а из письменных столов умерших писателей: главы из незавершенной книги Алеся Адамовича “Vixi”, роман Дмитрия Голубкова “Восторги”, повесть Юрия Карабчиевского “Каждый раз весной”. Надо признать, что эти тексты, сами по себе значительные, должного резонанса в литературной среде так и не получают, может быть, по причине исчезновения и резонанса, и среды.

К сожалению, не звучит и “Интеллектуал” Георгия Демидова, чьи потрясающие лагерные тексты в 60-е годы ходили в самиздате, - в 1993-м, возможно, уже поздно.

Так что не чувствуется в прозаическом корпусе “ДН” настоящего стержня. Нина Берберова и Гайто Газданов, Зиновий Зиник и Бернард Маламуд – тут и многообразие, и диапазон, и мировой охват, и… ощущение удара растопыренными пальцами. Очень сильные рассказы Мирчи Элиаде проходят “фоном” – ни намека на то, что их автор вот-вот станет знаменем философов “архаического отката”. Но это объяснят другие, и не в “ДН” (Александр Дугин, например, в патриотической прессе). В “ДН” же чувствуется скорее желание угодить читателю, удержать его, чем докопаться до истины. Вот вам сенсационный “Ледокол” Виктора Суворова. Вот сверкающий каскад исторических анекдотов, собранных А.М.Песковым (он и выставлен не как автор, а как “собиратель”, что-то вроде Рудого Панька) и издевательски озаглавленных: “7 ноября” (насолить все тем же “совкам”).

Афганская проза Олега Блоцкого несколько теряется в этой пестроте: для нее нет контекста.

Контекст вообще дробен: журнал явно шарит в поисках опор. “Почтовый роман” композитора Исаака Дунаевского и студентки-химички Людмилы Головиной – это интересно? А воспоминания Галины Джугашвили “Дед, папа, Ма и другие”? А история фирмы “Фаберже”? А “Переландра” – второй роман “Космической трилогии Клайва Льюиса?.. – Первый успели дать год назад, а третий уже не успеть: его перехватил журнал “Согласие”…

Кажется, есть всё. Нет главного: романа о современнике. Нет истории его жизни.

Есть – история его смерти. Тут главное, может быть, единственное попадание журнала в “десятку”: лучшая публикация года и центральное событие в том ареале, который еще недавно звался “советской литературой”. Я имею ввиду повесть минчанки Светланы Алексиевич “Зачарованные смертью”. Помимо того, что это замечательное произведение в жанре “выслушанной исповеди”, который Светлана Алексевич практически открыла, - самоубийцы из ее повести врубаются в самый нерв дискуссий о “преступной идее” (коммунистической). Шеренга партийцев, умирающих оттого, что их идея поругана, это - самый безысходный, самый горький, самый пронзительный мотив повести. И дело не в них и не в их идее. В Кремле или на Старой Площади могут сидеть мечтатели и прожектеры любого окраса, от радужно-красного до беспросветно-черного, но есть законы войны и казармы, по которым живет воюющий народ. И сколько бы вывесок ни сменили доктринеры, какие бы радужные ворота ни намалевали на пути в коммунистическое или антикоммунистическое будущее, какую бы выгоду ни посулили – материальную или душевную, - судьба будет начертана на других скрижалях.

Моя душевная выгода
В том, что могу узреть
Арку незримого выхода
В ярко-слепящую смерть.

 

Нет, это не из “Зачарованных…” Светланы Алексиевич. Это – из поэтического цикла Инны Лиснянской. Поэзия постигает напрямую то, к чему проза движется сквозь непроломную толщу материала, а публицистика – через головоломные лабиринты проблем.

…штыками в спину
подгоняет нас эпоха
то ли к стенке
то ль к утру…

 

Это – Глеб Арсеньев, в недавнем прошлом “русский битник”, смогист, самиздатчик, оттаявший в эпоху Гласности.

Моя бедная родина – тонут ее корабли,
Ее гибельный код мы, увы, набираем исправно.
Чтобы ангелы душу твою для меня сберегли,
Без тебя не хочу. А с тобой не хочу и подавно.

 

Это – Галина Нерпина. К возлюбленному стихи или к бедной родине? – А состояние – то самое: с тобой невозможно, и без тебя невозможно.

Не нам судить, - лишь боль разбередим, -
Кто виноватей в роздури базара –
Он перед нами, мы ли перед ним, - 
Но есть судья, и по заслугам кара.

 

Борис Чичибабин. Кому вопросы? Ответственному “генсеку”? Безответному Богу? Безъязыкой природе? Вина неясна, но кару, разумеется, примем.

И сочится услада аорт
сквозь глухие словарные своды,
и становишься счастлив и горд
быть всего только частью природы…

 

Анатолий Найман. Ниже я его доцитирую, а сейчас – загляну, по традиции, на последнюю страницу номера, где это опубликовано: в выходные данные. Тираж – как сполз до полста тысяч, так и держится, будто зачарованный. Ага, вот то, что я ищу. Девятый номер, подписан к печати 2 сентября 1993 года.

Значит, пока услада аорт сочится сквозь словарные своды, Президент России уже подтягивает танки к Парламенту России, и считанные часы остаются до расстрела.

Наконец, свершается.

Залп!

Интеллигенты бегут. Бегут по Новому Арбату, прячась от шальных пуль. Куда бегут? Не знают. Насколько легче было в августе 1991-го! Конечно, абсурд бил в глаза и там, но хоть ясно было, куда бежать и зачем. Бежали к Белому Дому, потому что там была – Демократия, там была - Гласность, там была – их, интеллигентов, Власть. Теперь же, в “ясный денек ранней осени” 1993 года, спасенная тогда Власть сидит в том же Белом Доме, а Президент, ту Власть олицетворявший, целится по ней из танковых пушек. Что делать? “Давить гадину”? Взывать к “гуманным ценностям”? Плохо интеллигентам: именно в этот “ясный денек” становится ясно, что Власть, которую они благословили два года назад, оказалась им не по силам, что так будет всегда, и что их, интеллигентов, не столько “позвали”, сколько “поманили”, а если говорить попросту, то их попросту “использовали”.

Пытливый читатель понял, конечно, чью исповедь я цитирую: замечательно всё это описано в “Хронике…” Натальи Ивановой: состояние двусмысленности, выброшенности, обойденности, обманутости. Как с того самого сентябрьского “денька” интеллигенты почувствовали, что они выпадают в “исторический осадок”, и как все-таки потрусили они по Новому Арбату, прячась от случайных пуль и глядя, как пречистый Белый Дом становится грязно-черным.

То, чем мил ты другим и чем гадок,
То, что – ты, выпадает оно
В исторически чистый осадок
У природы на вечное дно.

 

1994. “Столь сладко – аж тошно”

Главный редактор Вячеслав Пьецух крепко держит руль: помимо его прозы (а также драматургии – я имею ввиду русскую вариацию на французскую тему: римейк “Красивой жизни” Ануя с целью показать, что Запад не избежит социалистического опыта, если будет легкомысленно зубоскалить на наш счет) – в журнале продолжают появляться передовые статьи Пьецуха. “Мы и ХХ век” (“Можно не опасаться за будущее России, равно как и за Господень эксперимент”); “Гадание на бобах” (“Что до России, то, по правде говоря, провидеть ее дальнейшее будущее невозможно”); “Свобода как наказание” (“Есть основания полагать, что песенка России еще далеко не спета”). Сугубо русская проблематика, с которой в свое время и вошел в литературу этот дерзкий прозаик, лишена у Пьецуха всякого намека на квасной патриотизм или почвенное самодовольство. Судьба России окрашена тревогой, которую приходится прикрывать юмором; мучительно неопределенно место России в новой геополитической ситуации, - постепенно эта интонация начинает окрашивать весь журнал, - не потому, что таков главный редактор, а потому, что такова жизнь. Праздник обретения Россией свободы и независимости от всех и всего, опьянивший интеллигенцию со времен Гласности, сменяется холодящей трезвостью: подходит пора платить за разбитые горшки.

Применительно к делу журнальному: пора демонстрировать те достижения в литературе, которые должны бы воспоследовать по обретении свободы и независимости… Но что-то маловато. То есть: маловато нового. Да и старое, кажется, ловится на излете. Роман Анатолия Рыбакова “Прах и пепел” (центральная публикация года) воспринимается как продолжение “Детей Арбата”. “Радиостанция “Тамара” – повесть, вернее, “маленькая любовная история” Анатолия Приставкина – как тень давно переночевавшей на груди утеса-великана золотой его “Тучки”. Повесть Фридриха Горенштейна, вернее, не повесть, а “Притча о богатом юноше”, - как вариация его же “Псалма”, составленного в свое время из подобных притч. Имена славные, но свет – отраженный.

Много “фрагментов”, “отрывков”, “глав”: из мемуарного романа Леонида Зорина “Авансцена”, из мемуарных “Неувядаемых цветов” Николая Любимова, из мемуарной повести Лазаря Лазарева “Шестой этаж”… Ощущение такое, что полные тексты то ли неподъемны, то есть недостаточно интересны журналу, то ли вообще не воспринимаются как полные, а только – как фрагменты. Реальность распадается на части, теряет стержень. Она или опирается на испытанное прошлое (военные “были” Василия Кожанова, военные записки Елены Ржевской), или начинают отдавать книжной экзотикой (“Клеарх и Гераклея” Юлии Латыниной – “греческий роман”, написанный “в духе повествований, отстоящих от нас более, чем на две тысячи лет”). Вячеслав Вс.Иванов усматривает в этом попытку “восстановить преемственность, прерванную трагедиями первой половины нашего века”: видимо, концы порванных нитей надо искать не ближе, чем в Древней Греции, без чего нам и Византию, давно проглоченную, не переварить. А почему бы и нет? “Неисповедимы пути Господни!” Можно опереться и на Питера Брейгеля, как делает это в повести “Безумная Грета” Николай Шмелев. А можно пощупать и Христофора Колумба, который оставил на полях книг из своей библиотеки более двух тысяч пометок (особенно интересных в истолковании А.Гелескула). А рядом – автобиографические заметки Борхеса, журналистские опыты Сальватора Дали, жизнеописание Агаты Кристи, сделанное ею самой, и в этом мировом калейдоскопе – кое-что русское: “Заветные мысли” Менделеева.

Общее ощущение: получив, наконец, во владение “весь мир” и “всю историю”, мы в поисках опор шарим по мировому пространству и проваливаемся в тысячелетние дали. Вместо опор – фантомы какие-то… сенсационный роман Софии Григоровой-Алиевой, переведенный с болгарского Фаиной Гримберг (“полноценная Европа, открывающая нам Азию”), - оказывается грандиозной подделкой, и – самое поразительное! - никто этому не удивляется и не возмущается: распадающийся мир по самой своей природе должен быть мистифицирован.

Литература как “наше всё” вообще кончается, и именно 1994 год – рубежный. Наталья Иванова в “Хронике остановленного времени” дает впечатляющую картину этого распада. Понятия “широкий читатель” и “большой стиль” исчезают, отныне нужны “раскрутка автора” и “сезонный спрос”, то есть спрос на чтиво. Понятие “текста” отступает перед понятием “литературного поведения”; ведущим жанром делается скандал. Литература (в старом смысле слова) тонет в болоте равнодушия; на оставшихся среди болота кочках начинается драка за выживание; “авангардисты” хоронят “шестидесятников”, имитируя столкновение принципов; на самом деле идет война “всех против всех”. Значение подобных журнальных “подвижек” в масштабах жизни страны ничтожно, и, слава богу, эта борьба мышей и лягушек (в древне-греческом духе выражаясь) идет в основном за пределами “ДН”; у меня нет необходимости описывать ее подробно (да, честно говоря, нет к этому и интереса), но как литературный фон это надо учитывать.

Что же до “ДН”, то самые крепкие публикации обеспечены здесь не литературной модой, а “чистой мыслью”, они идут по публицистическим разделам. В 1994 году напечатаны замечательные тексты: азербайджанская часть из аналитического эпоса Дмитрия Фурмана, посвященного национальным революциям, которые смели СССР; “Россия в кольце идеологий” Андрея Фадина; “Свобода и произвол” Владимира Кантора; “Если завтра война” Юрия Каграманова; “Национализм и демократия” Гия Нодия; “Европейская свобода и русская идея” Григория Померанца.

Еще одна знаменательная публикация: перевод книги немца Дитера Гро “Россия глазами Европы”: что про нас думали за последние триста лет Бауэр, Лейбниц, Акстельмайер, Кайзерлинк, Вебер, Гердер, Шпитлер… Очень полезное чтение с ситуации, когда мы сами не очень знаем, что мы о себе думаем.

А почва под ногами, меж тем, качается. В апреле пятидесятитысячный тираж тихонько уменьшается до 49 тысяч. Казалось бы, легкий толчок: в мае положение восстановлено. В июне – держимся. В июле…

В июле – надлом. Дело даже не тираже, который вдруг мгновенно падает вдвое, чтобы никогда уже не восстановиться. Дело куда серьезнее и опаснее: журнал садится на финансовую мель. Происходит нечто, в прежние годы немыслимое, скандальное, катастрофическое: на пятьдесят шестом году своей истории журнал “Дружба народов” исчезает, перестает выходить, впадает в паралич! Но немыслимое в прежние годы кажется обыкновенным в новой реальности. Раньше могли запретить, теперь говорят: ищите деньги. Уменьшайте расходы. Протягивайте ножки по одежке.

Объем журнальной книжки урезается с 240 страниц до 192. Ноябрьский номер решено соединить с декабрьским, а пока - изыскивать средства на сентябрьский и октябрьский. Неотпечатанные летние номера - оставить лежать без движения до лучших времен; они лежат месяц, другой; к печати их удается подписать в конце осени и дослать вдогон зимним чуть не с полугодовым опозданием. “Дорогой читатель! В связи с исключительно тяжелым финансовым положением мы вынуждены…” Рядом - персональные благодарности спонсорам, оказавшим журналу услуги: правовые, транспортные…

Так мы въезжаем в новую жизнь – не виртуально, а реально.

Поэты, которым, как всегда, нечего терять, веселятся:

Я живу в консервной банке, как в кино или в аптеке,
но немного припекает, и откуда-то дымок.
Все - живые, что приятно, и почти никто не умер,
Но и жизни вроде нету – и кином не назовешь. 

                        (Александр Левин)

Поэты перекликаются, и именно из их переклички узнаешь, как им дышится в бывших советских республиках, ныне суверенных государствах. На Украине шумит группа Бу-ба-бу. Расшифровка: бурлеск-балаган-буффонада. Истолкование: “это еще одно доказательство возрождения свободной украинской поэтической культуры”:

Там не стоял роскошный храм
поэтов тень и тень карет
была закусочная там
а чуть подальше туалет

                        (Витор Неборак, перевод Игоря Кручика).

А из России отвечают:

Над улиткою слуха то звонко то глухо
Непрерывно жужжит толстожопая муха.
Я ее уничтожил бы собственноручно.
Скучно. 

                        (Герман Гецевич)

Голос из Латвии:

Они валяют дурака.
                  Ты думаешь, их жизнь легка?

                        (Мара Залите. Перевод Сергея Морейно)

А из России:

Только не сойди с ума,
Чувствуя и зная:
Позади – ночная тьма,
Впереди – дневная…

                        (Валерий Краско)

Голос из Армении:

Перед глазами моими снега, словно саван, белеют:
Что-то невозместимое гибнет и не возродится…
Мир уснувший безмолвен… Быть может, он тоже болеет?
Мне не спится…

                        (Сильва Капутикян. Перевод Елены Николаевской)

А из России:

Причины ясные, но следствия туманные,
И мы не ведаем, что завтра сотворим.
Все швы разъехались – и вскрыты раны рваные,
Каких не видывал и августейший Рим.

                        (Инна Лиснянская)

И еще из России:

Снег за снегом – вот наша манна,
ад за адом – вот русский путь.
Близь кошмарна, а даль туманна,
Нужно ноги в металл обуть…

                        (Инна Кабыш)

И еще:

Такою вот пошлостью вешней,
и мусорной талой водой,
и дуростью клейкой и нежной
наполнен мой мозг головной!
Спинной же сигналит о том, что
Кирзовый ботинок протек,
Что сладко, столь сладко – аж тошно,
Аж страшно за этот денек.

                        (Тимур Кибиров)

 

1995. “Ума не лишиться!”

Лесоповал. Судьбы круговращенье,
Расчистка тел и корчеванье душ…
А может, лучше попросить прощенья
И встать со всеми под холодный душ?

                        (Анатолий Горюшкин)

Съеживаемся. Буквально: теперь каждый месяц вместо привычного толстого журнального “кирпича” в 240 страниц выходит “тетрадочка”, похудевшая на пятую часть: 190 вместо 240 – это менее 80 процентов прежнего объема. Конечно, такого рода усеченные выпуски практиковались и в прежние годы (под “прежними годами” я имею ввиду годы Перестройки, до нее такие ЧП были просто немыслимы). Однако впервые новый объем издания признан нормой: похудевшими выпущены все номера 1995 года. Кроме одного, который вышел в прежнем объеме. Но это номер сдвоенный, майско-июньский. Так что в сумме недовес даже усугубляется: годовой объем “ДН” – 2140 страниц – на 740 меньше “заданного”. 740! – это же более, чем три “доперестроечных” номера! Три из двенадцати недодано! На четверть усыхает издание при расчистке тел и корчеванье душ… то есть при свободных ценах и вольных платежах. Действительно, холодный душ.

Падает тираж. До лета держится между 22 и 23 тысячами, а с августа ухает вниз почти на треть: до 16 тысяч.

По иронии судьбы именно с августа журнал обретает нового главного редактора – Александра Эбаноидзе. Говорю: “по иронии”, потому что усложнение ситуации никак не связано с приходом этого авторитетного прозаика и старого автора “ДН”; напротив, он приходит спасать дело, которое находится в критическом положении вовсе не из-за частных упущений того или иного руководителя, а по общей ситуации, в которой садятся на голодный паек все толстые журналы.

И литература съеживается. В прозе роман сворачивается до цикла рассказов, до монтажа фрагментов. Уступая давлению времени, “ДН” вдвигает в центр внимания именно рассказ. Дважды: в майско-июньском и в декабрьском номерах появляются специальные подборки “современного рассказа”. Илья Крупник, Борис Рахманин, Сергей Антонов, Александр Хургин, Анатолий Азольский, Юрий Дружников…

Романы, обтекаемые потоками рассказов, кажутся и сами пропущенными через этот поток. Реальность в них зияет паузами.

“Прошлое оболгали. Пигмеи. Я еще напишу о Сталине. Мы жили в великой стране, великую и трагическую эпоху. Но великие эпохи не бывают счастливыми”… “Немыслимый фэндесьекль: вавилоны, шляпки, муфты… А лицо простое, скуластое… В деревне…звали Мордовкой”… “Тело старика лежало на ложе его и продолжало собой подоконник”… Беру мотивы из Якова Кумока, Андрея Сергеева и Асара Эппеля – центральных авторов “ДН” 1995 года (Сергеев – будущий Букеровский лауреат). Можно почувствовать… нет, не общую мелодию, а общие паузы сквозь мелодию. Жизнь – фрагментарий. Ты в нее вклеен, как марка в альбом. Как тело в подоконник. “Тело – прокрустово ложе строки…” Не вписался – вылетаешь в другую реальность. Но и там не удержишься. “Фары разрывали несущуюся темень…” Нет, это не герой Кумока, рвущий из России, это герой Петра Алешковского Чигринцев, рвущий из Нерехты “в сторону московской трассы…”

Среди скольжения звуков, навевающих тщетную мечту о тишине, “маленький роман” Татьяны Любецкой “Наполовину о любви” воспринимается как реквием душе, привыкающей к небытию и готовой длить это состояние как нормальное. “Я слишком плохо себя чувствую, чтобы умирать” – эпиграф из Набокова.

Рядом – как утес незыблемости – роман поляка Ежи Журека “Казанова”, развернутый из дневниковой записи знаменитого самца, сделавшего когда-то остановку в Польше на пути из России в Западную Европу (до этого польский филолог уже успел написать римейк по “Гамлету”).

Рядом – воспоминания “русского немца” Бориса Кузина, биолога, спасенного от лагерей Папаниным и от забвенья Мандельштамом.

Рядом – “Вариации на тему Апокалипсиса”, дополняющие мир Антанаса Шкемы (“Белый саван” его опубликован в “ДН” четыре года назад).

Рядом – роман… нет, опять-таки главы, фрагменты Владимира Бута “Орел – решка”, дополняющие картину Великой Отечественной войны рассказом о советском десанте, разгромленном в Крыму осенью 1943 года. Новое: “роль смершевцев и заградотрядников в операциях подобного рода” (из предисловия Василя Быкова).

Поневоле думаешь: эхо прошлого – как заградотряд за спиной настоящего, которое того и гляди куда-нибудь дернет под шумок.

У каждого звука своя тишина,
Но можно поймать отголосок и эхо,
И эта инстанция освящена
И призраком краха, и блажью успеха…
Марина Кудимова. Поэзия пытается прорваться к общей картине сквозь призраки краха – тут ее главная “блажь”.

 

Владимир Липневич:

На заливных лугах гласности
Благоухают
Вчерашние компосты
И сегодняшние фекалии…

 

Борис Евсеев:

У, бляхи-мухи!
У, мордовороты!
У, трупоеды! Дошуршитесь скоро!

 

Анатолий Горюшкин:

…Таков закон. Наш бог – одеколон.
Лежим в блевотине у мусорного бака.
И дождь, и снег, и ночь со всех сторон.
А в середине – рваная рубаха.

Стелла Моротская:

Давайте-ка что-нибудь ближе к поп,
Клюет уже носом случайный сноб.
О боже, заткните мне уши, чтоб
Совсем не свихнуться от гула!!! Стоп.

Таков габитус.

Ситуация очерчена в “Хронике” Натальи Ивановой: год открыт “Трепанацией черепа” Сергея Гандлевского, а “Трепанация” открывается “сортиром”. Правда, не в “ДН” - речь об общей характеристике года. Традиционные жанры распадаются, нормального романа не найдешь; всё вокруг такое живое и нервное; все ищут себя в абсурде литературного лесоповала; раньше абсурд выводили из советского тоталитаризма, теперь его впору принимать как вечное и неискоренимое свойство повседневности, а принимать не хочется. Может, возродить старое?.. ну, хотя бы “роман воспитания”? В этот разряд зачисляют нашего Петра Алешковского – почему нет? “Элитарная литература продолжает вписываться в абсурд, ничем не помогая барахтающемуся в абсурде читателю” (“Хроника остановленного времени”). Эка, о читателе вспомнили! Тут уже и случайный сноб носом клюет, а нормальный читатель давно тихо отошел к романам в мягких обложках и подступает с “проклятыми вопросами” к Александре Марининой. А “толстые” журналы? А журналы, по диагнозу Нат.Ивановой, остаются “площадкой для прогона новых авторов”, подпитываясь не столько интересом публики, сколько “премиальными структурами” и благотворительностью спонсоров.

“Прогон новых авторов”? Верно сказано. “Сколько их? Куда их гонят? Что так жалобно поют?..” И насчет спонсоров верно: 11 тысяч подписок “ДН” для библиотек стран СНГ уже оплачивает г-н Сорос. И насчет “премиальных структур” надо согласиться: по части Букера, например, “ДН” не то, что в “шестерке”, но и тройке наградной нередко мелькает. Однако возражу вот на что: старых авторов в “ДН” не меньше, чем новых; тут мы традиционны. Св.Алексиевич, Г.Бакланов, А.Генатулин, Б.Окуджава, Л.Лазарев, А.Ананьев, В.Астафьев, Л.Копелев, Е.Кацева, Д.Затонский, И.Дедков, М.Галлай, Е.Ржевская, А.Турков, И.Шамякин, А.Терц… Большая часть этих имен собрана ради анкет к 50-летию Победы; среди участников также американец Л.Лайел, немцы В.Казак и К.Майер, поляки В.Жукровский и Я.Щепаньский, британец Д.Олдридж… Так что пока чистая литература прокатывает свои амбиции в ложе абсурда, публицистика месит грязь повседневных проблем, наука пытается нащупать в этой хляби точки опоры, критика ищет связей, стоя под холодным душем…

В 1995 году в “ДН” опубликованы такие важные работы ученых и публицистов, как “Грандиозность “малых дел” и “Есть ли будущее у России” Геннадия Лисичкина, русско-еврейское исследование Анатолия Якобсона “Расходятся ли параллели?”, русско-украинеское исследование Дмитрия Фурмана “Украина и мы”, “Австрийскй вариант” Дмитрия Затонского, “Уроки Югославии” Михайлы Михайлова, работа Александра Ахиезера “Где искать самобытность?” – о специфике исторического пути России.

Отмечу также статью Владимира Коваленко “Сосед с камнем за пазухой” - о том, что русская диаспора на Украине может стать пятой колонной. Статья открыто антирусская. Вопрос: зачем печатать в “Дружбе народов” такого рода статьи? Ответ: если такого рода статьи неизбежны и выражают мнение реальной части читателей, то лучше печатать их в “Дружбе народов”, чем отпускать в неуправляемый “лесоповал”.

Это первое дело – ума не лишиться! –
Утопая в дерьме и в крови.
Воспаленному бремени дай разрешиться
Непорочным столетьем любви.

 

Этими строчками Николая Панченко закончу обзор года, а насчет непорочного столетия – отложим.

 

1996. “Мы живы”

Впервые за все время “портрет года” хочется начать не с романов и повестей, не со стихов и “чистой” публицистики, а - со статьи литературно-критической и, точнее, литературоведческой: в январском номере опубликовано обширное исследование “к 150-й годовщине со дня написания поэмы Тараса Шевченко “Кавказ””. Означен и “день написания”: 18 ноября 1845 года, - чтобы читатели не усомнились в неподдельности предлога. Академическое оформление (включая и скрупулезные “Примечания”) воспринимается при чтении как ирония; подзаголовок: “”Кавказ” Тараса Шевченко на фоне неискоренимого прошлого” - сигналит читателю, что речь заведена о неискоренимом настоящем; цитаты из свежих российских газет, оставленные “без комментариев”, рассказывают о том, как “колонна российской бронетехники обстреляла беженцев из Чечни”. В общем, ясно, что ненависть великого украинского поэта к царской России – только “обтекатель”, из-под которого пышет в статье ненависть нынешняя, и не просто к царской России, но ко всей той “цивилизации”, которая “присвоила себе название христианской, не став таковой”, то есть к цивилизации российской. Автор статьи – авторитетнейший украинский литературный критик и ученый, недавний диссидент-сиделец Иван Дзюба – выстраивает материал так, что он звучит “бурлением проклятий и надежд”; в таком эмоциональном контексте строки Кобзаря обжигают, как только что написанные:

Ми християне: храми, школи,
Усе добро, сам Бог у нас!
Нам тiльки сакля очi коле:
Чого вона стоiть у вас…

 

Статья так и называется, по строке: “Сакля очи колет”.

Естественно, что такая статья не только при Советской власти не могла бы появиться в печати, но и теперь скорее сгодилась бы для какого-нибудь радикально-самостийного органа, чем для интернациональной “Дружбы народов”… однако статья появляется именно здесь. Причем, “ДН” не только печатает её на своих страницах, но и организует на нее отклики. Вовсе не с целью опровергать автора по фактам истории или выявлять его позицию (факты верны, позиция заявлена открыто), а с целью дать выход ответным чувствам русских литераторов.

Вот спектр чувств. Владимир Леонович солидаризируется со своим украинским коллегой в ненависти к “глухоте людского множества, именуемого народом” (подразумеваются русские). Лев Гудков мягко предлагает “не отождествлять колониальные войны царской и постсоветской России”. Юрий Давыдов признается, что его покоробила прикрытая “генеральской шинелью” ненависть к великороссам как к неуемным захватчикам. Яков Гордин напоминает, что в царской России не один Шевченко протестовал против кошмарного варварства властей. Андрей Фадин жалеет, что “страстное эссе” Ивана Дзюбы родилось не в России: “здесь оно было бы уместнее и нужнее”. Наконец, Станислав Рассадин потрясен тем, какая за академическим исследованием встает “крыга” – ледяное отчуждение, идущее поверх доводов и вызывающее “глухую тоску”. Таков расклад чувств русских литераторов, среди коих рассадинская реакция мне ближе всех, но дело не в этом. Дело в том, что дискуссия, начиненная таким динамитом, опубликована в московском журнале, что русские критики не взвинтили ответных страстей, что взрыва не вышло, а все по-человечески выговорились.

Может быть, это знак усталости и безразличия?

Эпоха продолжает увядать.
Суха ее шагреневая кожа,
А боль, пожалуй, с равнодушьем схожа –
В пустых глазницах слез не увидать.

Это пишет Глан Онанян, но я думаю, что дело не в этом. Я думаю, что факт опубликования такой дискуссии - признак начинающегося нашего выздоровления. Уже хватает сил спорить на темы, к которым раньше страшно было бы прикоснуться. Уже крепнет убеждение, что взрывчатые статьи, дающие выход самым резким антирусским настроениям, разумнее всего печатать в русских же изданиях. Лучше спор за общим столом, чем разрыв, когда все разлетается вдребезги.

Дискуссия на предельно “опасную” тему, введенная в “парламентские рамки”, - характерный журнальный жанр, до которого “ДН” окончательно дозревает в 1996 году. Вторая такая дискуссия – обсуждение весьма “обидной” для русских статьи Геннадия Лисичкина “Царь Борис и упадок советской Золотой Орды”; оппоненты: Константин Барановский и Александр Янов – каждый со своей позиции – восстают против “гумилевского” отождествления Руси и Орды, особенно в феномене Руси Советской, но дело опять-таки не в том, чтобы немедленно решить те или иные исторические вопросы (которые не удалось решить за тысячелетие), а в том, чтобы найти общие подходы. И – если говорить о состоянии умов и душ, которое отражается на состоянии журнала, - доказать, что умы и души способны участвовать в конструктивном обсуждении “страшных” вопросов. Что можно нащупать для умов и душ такие устои, которые не колебались бы от толщины стен, возведенных пращурами.

Хотя бы через поэтическое преображение. Как у Владимира Бурича:

Цвет моих глаз
И форма носа
Зависели
От толщины стен Тульского кремля
И глубины Оки 
Татарские семена
азиатских трав
рассыпаны по ее берегам

 

Просматривая список авторов, чьи романы и повести составляют прозаический корпус журнала за 1996 год, чувствуешь, как “по ее берегам” осторожно всходят семена, разнесенные бурей и рассыпанные за пределами “стен”. Василь Быков, Рустам Ибрагимбеков, Анар, Юри Туулик, Грант Матевосян… Нет, это не возвращение утраченного и не реконструкция разбитого; скорее, это попытка, подняв голову после бури, различить знакомые лица: ну, как вы там, за кордоном? Вы живы?

Ответ Виктора Козько в повести “Прохожий”:

- В смутные времена надо обязательно что-нибудь строить. Есть ли пристанище, нет ли – совершенно не в этом дело. А дело в том, что когда смута, когда страшное, неопределенное время, - то строиться надо, просто чтобы не свихнуться.

“Хатотерапия”. Впервые долетают из “ближнего зарубежья” звуки стройки, сменившие “дикие крики озлобленья”, с которыми еще недавно хоронили эпоху социализма. это черта времени: люди по обе стороны кровоточащих границ начинают понемногу привыкать к новой реальности.

Из Инны Лиснянской:

А главное, за что благодарю,
Что в одиночестве душа окрепла, 
За то, что знаю: в день, когда сгорю,
Я за собою не оставлю пепла.

В числе душ, очищающихся от пепла, оказывается гонимая душа Агасфера; дуновение ветра, оглаживающего раны, доносится из Израиля. Там русская алия окрашивает литературу в цвета ностальгии. Интересно, что на берегах Иордана не ощущаешь той леденящей “крыги”-стужи по отношению к России, которой веет от берегов Днепра, хотя шрамов не меньше. Но на то и еврейский юмор, чтобы сладить с болью. Центральное, лучшее произведение года в “ДН” - роман русской израильтянки Дины Рубиной “Вот идет Мессия…”

Подкрепим это чувство стихами, написанными Ларисой Миллер на берегах Москвы-реки:

И все же надо жить и петь,
Коль петь однажды подрядился,
И надо верить, что родился, 
Чтобы от счастья умереть.

В публикациях года – сильный культурно-просветтельский пласт. Во всех отделах журнала. В прозе - “Рассуждение об Александре Первом” Александра Архангельского: “Блуждающий огонь” - “философское сочинение”, которое, сохраняя “верность факту”, в то же время относительно свободно в истолковании фактов; истолкование же это побуждает автора заранее “смиренно просить читателя”, чтоб тот не искал грубых параллелей с современностью, а вникал бы в “реальную перекличку времен”.

Отнесем сюда же: статьи Ивана Бунина, извлеченные из зарубежной прессы 20-х годов; дневники Михаила Пришвина; письма Бориса Пастернака Нине Табидзе; письма Виктора Шкловского Юрию Тынянову и Борису Эйхенбауму.

Еще: воспоминания Анри Труайя; радиопередачи Гойто Газданова; главы из фундаментальной работы Генри Киссинджера “Дипломатия” (в четырех номерах, с сентября по декабрь – заметнейшая публикация).

Еще: блестящие рассуждения Хосе Ортеги-и-Гассета об испанской душе в переводе и при комментариях Анатолия Гелескула.

Так “Черта горизонта” проясняется перед трезвеющими взорами.

Из Александра Белякова:

Жизнь прошла, как божья милость.
Ничего не изменилось
На просторе ареала,
Где история плутала.

История продолжает плутать, разгадывание ее петель продолжается.

Борис Диденко в работе “Цивилизация каннибалов” пытается нащупать неотменимые природные корни явления, которое именуется “историческим злом”. Другие авторы раздела публицистики раскапывают корни социальные, то есть поддающиеся воздействию культуры. Это Леонид Китаев-Смык, в очерке “Болезнь войны” исследующий психологию жителей Горной Чечни. Это Дмитрий Фурман и Олег Буховец, в статье “Парадоксы белорусского самосознания” прослеживающие “привыкание к независимости”: “еще лет пять… придут к власти более “спокойные люди”, страна станет “правильным” элементом европейской политической жизни” (все таже хатотерапия? – Л.А.). Это Сергей Филатов и Александр Щипков, в серии очерков описывающие “Урал оккультный… Урал православный”… “Религию и власть” в Башкортостане…

Наконец – обширный раздел “Нация и мир”: Имант Аузинь, Дмитрий Затонский, Марис Чаклайс, Михаил Юхма… - попытки осознать национальную жизнь в новых условиях. Реальность меняющаяся на глазах, тяготеет к жанру диалога: стараниями Ирины Дорониной, Елены Сеславиной, Натальи Игруновой в круг собеседников “ДН” входят Думитру Балан, Чабуа Амирэджби, Луи Дж. Лайел. Прибавим сюда “Заметки” Иманта Аузиня, “Армению без России” Георгия Кубатьяна, “Крымских татар” В.Полякова, “Уроки датского” Ст.Рассадина, “Каталунию музыку” Валентины Чемберджи - вот культурно-исторические горизонты журнала в год, когда “проклятья” смутному времени начинают сменяться попытками в этом времени – жить.

Владимир Корнилов:

Нет времени лучше и хуже!..
С надеждой отчаянья стужа
Срослась – и поди разведи!..
Мы в небе, и мы в преисподней,
Мы в рабстве, но стали свободней,
И что там у нас впереди?

Что касается поэзии, то из приведенных цитат читатель сам может уловить лейтмотив (или то, что я предлагаю ему уловить как лейтмотив): “Незачем себя дурить…Пора за жизнь благодарить”. Поэзия взлетает над пеплом. Она не хочет знать ярлыков, этикеток, вывесок и клейм:

Жить, не зная своего названья,
Жить и ничего не называть,
Разумея смысл существованья
Только в радости существовать.

Семен Липкин. В его музыке - аккорды, которым отвечает Инна Кабыш. Молодая душа, осознавшая себя в нынешней смуте, откликается на боль патриарха. Диалог – на ту же тему, что задел и Корнилов: где рай? Где ад? Где бесы?

 

Семен Липкин:

…Теперь никакую беду
И счастье нигде я не встречу,
Согласья с собой не найду,
Но больше себе не перечу,
Мне дьявол не страшен теперь,
А ангела я не замечу.

 

Инна Кабыш:

…был рай.
И стоя в центре рая,
Я знала: ад – он тоже тут:
Ад – пребывать в Эдеме, зная,
Что за тобою не придут.

Навеяно - детсадовскими воспоминаниями, но тема звучит шире: волнение девочки, ждущей, придут или не придут за ней родители, заставляет задуматься о том, когда и как “придет” за человеком то, что можно назвать высшей силой, или как-нибудь иначе – существенно не имя. Существенно, как почувствовал Липкин, - жизнеощущение.

Или, как обобщил в своем обращении к читателям в первом номере “ДН” на пороге 1996 года главный редактор журнала Александр Эбаноидзе:

“Прошедший, 1995-й год оказался трудным для журнала. Впрочем, для кого он был легким, особенно в нашем литературном цехе?..”

Тираж в июле сожмется с 15 тысяч до 11, но отожмется осенью до 11 тысяч 200, а к зиме – до 11 тысяч 250 экземпляров. Главный редактор этого еще не знает. Но верит: перезимуем:

“И - довольно о трудностях, о стоимости бумаги, типографских работ, почтовых услуг и пр.! Жаловаться на них так же нелепо, как сетовать на… крещенские морозы. К ним надо притерпеться, по возможности утеплиться – и ждать весны…”

Это напечатано в январе 1996-го.

В ноябре – стихи Ольги Кучкиной:

…зазубрины расколотых скорлуп,
фольги серебряной трескучие разрывы,
еловый запах пухлых детских губ,
мы живы, ну поплачь, душа, мы живы.

 

1997. “Погаси мой вселенский огонь”

- Мы живы! – констатирует главный редактор “Дружбы народов” Александр Эбаноидзе, обращаясь к читателям в первом номере. – Похоже, что мы вместе со всей страной возвращаемся в семью цивилизованных народов и обживаемся в демократии. Как-никак, из шести финалистов только что закончившегося Букеровского цикла трое – наши, и победитель – тоже наш.

Но не британская премия более всего волнует сердце главного редактора, а то, что “постепенно приносят плоды наши усилия по восстановлению творческих связей журнала с писателями стран Содружества и Балтии”.

Брезжит нормальная литературная жизнь. Портфель полон. Тираж, заботами Сороса закрепившийся около 6 тысяч, держится. Периодичность выхода номеров восстановлена. “В маленьких редакционных комнатах все оживленнее…”

А на страницах?

Василь Быков, Мустай Карим, Анатолий Ким, пусть с небольшими рассказами, - напоминают о временах многонационального древа. Рядом – сенсационные фигуры времен перестроечных: Анатолий Азольский с двумя повестями, пусть не увенчанными Букеровскими лаврами, но принадлежащими автору, который все-таки лавров достоин; Сергей Чилингарян с “Повестью о собаке”, пятнадцать лет ждавшей публикации; Михаил Веллер с повестью “Самовар”: “Что вы…будете делать? А я почем знаю. Крутитесь сами…”

А вот сенсация, долетевшая из Балтии: Эмиль Тоде, романист, появившийся в Эстонии и завоевавший всеевропейское признание уже в постсоваетскую эпоху. В первой фразе романа - вопрос: “Ведь вы француз?” В последней – ответ: “Я всегда желал только, чтобы мир стал больше, чтобы стало больше свободы, слиянья границ в одном большом мире…” Роман называется “Пограничье”.

Желание собрать мир заново, переступив рассекшие его новые границы, в принципе совпадает с позицией журнала, вопрос только в том, насколько мир готов к этому. И еще – насколько эту тенденцию выявляют ключевые публикации.

Ключевая публикация - роман “Сталин”: имя стоит в качестве авторского; название романе – “Учитель”; литературная мистификация предпринята живущим за границей эмигрантским философом и писателем Нодаром Джином. Журналу выигрышно выпустить на литературную арену самого молодого – в недавнем прошлом – доктора философии в СССР, ныне соразмеряющего свои литературные амбиции с именами Гарсиа Маркеса и Башевиса-Зингера. И все-таки представить Сталина учеником Христа и приверженцем “идеальной идеи”, которую “испоганила жизнь”, журналу рискованно, о чем редакция предусмотрительно заявляет в беседе с автором вслед за публикацией: а вдруг читатели воспримут роман как “написанный едва ли не в защиту Сталина?”

Вскоре выясняется, что страхи необоснованны: народ на провокацию не клюет. Может, инстинкт читательский срабатывает: пепел еще слишком стучит в сердце, чтобы строить на этой фигуре философские модели в подражание “Легенде о Великом Инквизиторе”. А может, люди вообще устали от Сталина во всех вариантах.

Не вписывается вождь в картину оживающей реальности.

Ключевая публикация – обширный мемуарный текст Анатолия Рыбакова, названный “Роман-воспоминание”. Исповедь писателя, литературно замыкающая “Детей Арбата”. Роман, оказавшийся завещанием. Сказать, что он мог бы консолидировать силы, растрясшие страну в 90-е годы? Нет, скорее он растравляет язвы памяти. Не буду ссылаться на взаимоотношения Рыбакова с радикалами национал-патриотического лагеря; сошлюсь на острейший эпизод с Иосифом Бродским: никаким примирением здесь не пахнет; зло изживается тяжкой работой духа, и без всякой гарантии.

Встык рыбаковскому “Роману-воспоминанию” - еще две важные публикации того же жанра: “Портреты и пейзажи” Натальи Семпер (Соколовой) и “Частные воспоминания о ХХ веке” (это рубрика), предъявившие читателю мемуары знаменитого режиссера Адольфа Шапиро, изгнанного из Риги в ходе латышского национального возрождения. В этой драме особенно интересны конкретные исполнители. Когда будете слушать музыку Раймонда Паулса, вспомните, как он закрывал театр Адольфа Шапиро.

Главная публикация 1997 года – “Чернобыльская молитва” Светланы Алексиевич. Подзаголовок – “Хроника будущего”. Перекличка с Соколовой, записки которой предназначены “для возможного читателя ХХIII века”. Потому что произошедшее в ХХ веке все еще невозможно вынести.

Светлана Алексиевич – в своем жанре: перед нами записанные ею исповеди расплатившихся за Чернобыль смертников. Эпизоды апокалипсиса. Сполохи Вселенского огня. Конец света в репортажах.

Дежурный оператор за несколько минут до взрыва что-то почувствовал, нажал кнопку аварийного отключения реактора. Кнопка не сработала. Оператора схоронили. Старик-отец плачет на его могиле. Люди обходят его стороной: "Твой сын взорвал". Ученые осмысляют "технологическую версию светопреставления". Бабки крестятся и надевают чистое. Смирение перед самоуничтожением - от ужаса человека при мысли о себе самом. Если винить некого, это действительно край. Конец. Полное очищение человека от всего, чем он мог бы прикрыться от правды о себе.

- Ты, Светочка, не записывай то, что я тебе рассказываю, и людям не передавай. Это людям нельзя передавать. А я тебе это рассказываю - просто чтобы мы с тобой вместе поплакали. И чтобы, уходя, ты оглянулась на мою хату не один раз, а два...

Один раз оглянулась на свой горящий город жена Лота. И окаменела. Второй раз Светлана Алексиевич оставляет нам.

Разум человеческий пытается совладать с этой реальностью. Публицисты ищут объяснений, предлагают выходы. Василий Липицкий, продолжая дискуссию о “Советской Орде”, начатую в 1996 году Г.Лисичкиным, живописует аллергию регионов на московский диктат и уповает на Сибирь. Денис Драгунский в работе “Красное вино геополитики” осмысляет “цивилизационное одиночество, в котором оказалась Россия”, вынужденная выбирать между американизмом и исламом. Григорий Померанц в “Диалоге пророческих монологов” предрекает Западу конец “спокойной жизни” и укрепляет дух мыслью о религиях откровения, чей опыт попирается Западом, - шанс России в том, чтобы “видеть то, что есть” и учиться на чужом опыте, пока свой не накрыл. Юрий Каграманов в работе “Европа и мировой Юг” вдумывается в “меридиональное” напряжение, перед которым отступает традиционное противостояние Запада и Востока; России в этой новой ситуации предстоит “заново определить” свое место. Сергей Королев в работе “Поглощение пространства” пробует на прочность геополитические утопии: трансафриканскую магистраль, демаркацию Молотова-Риббентропа, Статую Свободы, Великую Китайскую и Берлинскую стены – и констатирует, что “мир рушится”; России лучше больше не играть в “поглощение пространств”, ибо “возвратить” – еще не значит “овладеть”.

А рядом Василий Голованов виртуально возвращает читателям остров Колгуев, Борис Василевский – Чукотку, а Нонна Юченко – бабу Глашу и Кузякинские страшилки.

Особо важно – восстановление связей с Украиной. В двух номерах – “Диалог культур”: стенограмма русско-украинского Круглого стола, состоявшегося в московском интеллектуальном клубе Свободное слово”. Пришедшие из Украины острые отклики на эту публикацию подтверждают, сколь ухабисты пути единения.

Самый яркий, самый горький из очерковых маршрутов журнала в 1997 году – “Путешествие учительницы на Кавказ” Эльвиры Горюхиной: Абхазия, Карабах, Чечня.

Остается отметить еще несколько принципиально важных публикаций, характерных для желания “собрать мир заново”. Это “Вехи судьбы” – анкета А.Николаева, в которой с нестандартной стороны высвечены судьбы таких писателей, как Юрий Давыдов, Николай Климонтович, Юрий Буртин, Михаил Гаспаров, Юрий Поляков, Семен Липкин – академики и классики на одной скамье с возмутителями спокойствия. Это рубрика “Литсобытие-96”, объединившая мнения таких экспертов, как Игорь Клех, Владимир Корнилов, Олег Павлов, Станислав Рассадин, Андрей Сергеев… Это – фрагменты из книги Владимира Познера “Прощание с иллюзиями”: автор родился во Франции, вырос в Америке, перебравшись в Россию, стал популярным телеведущим… Резонанс публикации таков, что Познер начинает отвечать через журнал. По ходу ответов рождается его персональная рубрика “Мысли вслух”, отличающаяся живостью общения с читателем. Познер спрашивает сограждан: “Разве так ведут себя свободные люди?” и отвечает: “Не надо разводить руками… За что боролись, на то и напоролись”.

Поэзия реагирует на попытки новой консолидации со свойственной ей непостижимой проницательностью.

Тимур Кибиров, осеняя себя Пушкиным (Александром Пушкиным, хотя мне всегда казалось, что в Кибирове есть что-то и от другого Пушкина, Василия), следующим образом подхватывает начатую Александром Эбаноидзе песнь единения:

Так люби же то-то, то-то,
избегай, дружок, того-то,
как советовал один
петербургский мещанин,
с кем болтал и кот ученый.
и Чадаев просвещенный,
даже Палкин Николай.
Ты с ним тоже поболтай.

Новелла Матвеева присовокупляет:

В сердцах студеных и в умах горячих
Сегодня вся История, поди,
Слагается из нежностей телячьих.
Дабы ни зги не видеть впереди!
Чтоб положить конец сему процессу,
Пора воздвигнуть памятник Дантесу!

Расул Гамзатов откликается:

Тебя, Россия, на планете,
Нет удивительней страны, 
Умеешь видеть в разном цвете
Ты даже собственные сны…

Владимир Корнилов напоминает о тоталитарных временах:

Всякий раз опять, сначала, сызнова,
Под подслушек заунывный свист
Утверждали наше разномыслие,
Что надежней было всех единств…

Семен Липкин поднимает глаза к небу:

День в потемках не заблудится,
Приближается метА,
Все, о чем мечтали, сбудется,
Но разумна ли мечта?

Не окажется ль блаженнее
Жизнь в размахе, на износ,
В неприкаянном кружении
Жалких пиршеств, тайных слез?

Завершает дискуссию Вениамин Блаженный:

Вот я, Господи, - там я и тут,
Где издохли собака и конь…
Пожалей же мою простоту,
Погаси мой вселенский огонь.

 

1998. “Куда река спешит меж берегов?”

Портфель журнала полон: под напором материала перекашивается традиционная система прозаических жанров.

Романы отступают. Их всего три. Предсмертный роман Фридриха Дюренматта “Ущелье Ввертормашки” (перевод Е.Кацевой), “Однокрылый рояль” Елены Скульской и “Полевые исследования украинского секса” Оксаны Забужко. Не вдаваясь в сравнительные достоинства текстов (лучшим редакции показался “украинский секс”, и его приберегли для третьего номера), отмечу нечто общее, ощутимое уже по заглавиям: это общее – “интеллектуальная игра”, “выверт” зрения, пропускающего все через призму странности. Реальность как таковая не вызывает энтузиазма. Все решает обаяние стилизации.

Повести российских авторов, большей частью молодых, - мечены тою же тенденцией. Анатолий Кудрявицкий предлагает нам “Калейдоскоп историй, услышанных под клиптомерией”. Владислав Егоров предлагает “Записки судебного репортера”, который произведен на свет явно не без участия известного гоголевского пасичника. Алла Боссарт – “Записки Зайцева”, перемигивающиеся с “Повестями Белкина”. Вячеслав Пьецух – “Город Глупов в последние десять лет”. Александр Хургин – “Комета Лоренца”. Везде – имитация игры на интеллектуальное “понижение”. Когда автор говорит: “Предлагаемое вам литпроизведение можно не читать вовсе”, - не верьте. Когда говорит: “Вот и вся история – смысла в ней немного, так, баловство одно”, - не верьте. Когжа говорит: “Оправдательные документы? Нету” – не верьте: сам текст – сплошной оправдательный документ авторской манеры.

В такой же игровой стилистике - повесть “Коржик, или Интимная жизнь без начальства” Евгения Некрасова. Похоже, что в нашей литературе утвердился Некрасов-четвертый (после Николая, Виктора и Всеволода).

Характерно дробление жизненного массива на фрагменты. Антиалкогольный эпос Анатолия Приставкина “Синдром пьяного сердца” - сериал из “встреч на винной дороге”. Мемуары Владимира Огнева – “Блики памяти” – фрагменты из книги “Амнистия таланту”. В контексте дробящегося мира объяснимы и неопубликованные главы из повести Марка Алданова “Бред” (повесть, кажется, не состоялась), и “Обломки “Черных камней”, добавленные к известному лагерному роману Анатолия Жигулина, и новеллы из цикла “Возвращение на родину” Юрия Петкевича, и новеллы из книги “Тучки небесные” Юлиу Эдлиса (названного почему-то Эйдлисом).

Ярчайшая публикация года вся составлена из фрагментов: это дневники и рабочие тетради Юрия Трифонова, прокомментированные вдовой писателя Ольгой Трифоновой.

На фоне сквозной “интеллектуальной игры” трифоновские записи подкупают истовой серьезностью и текстов, и вообще отношения к жизни. Проза такого тона почти исчезает со страниц журнала. Назову все-таки: “Случай из практики” Веры Чайковской, “На круги Хазра” Афанасия Мамедова, “В садах старости” Юрия Кувалдина…

А есть еще: Агаси Айвазян, Лейла Берошвили, Ромуалдас Гранаускас… но они приберегаются для третьего номера.

Теперь пройдемся по очеркам и публицистическим работам. По маршруту “Челноков” Александра Коркотадзе (Украина – Румыния – Болгария – Турция). По Якутии – вместе с Сергеем Филатовым и Александром Щипковым. По “маргинальным” обводам России – вместе с Михаилом Рожанским. По таджикским трассам (хочется добавить: под трассирующими пулями) вместе с Борисом Руденко. По эстонским рыбообильным водам – вместе с Юри Тууликом. По арабским пескам – вместе с Лоуренсом Аравийским (фантастика: “классические, выдержавшие десятки изданий в Англии и переведенные на множество языков “Семь столпов мудрости” на русском языке не издавались… – до 1998 года – теперь их печатает “Дружба народов”).

Не менее важны маршруты мысли по культурно-историческим палестинам. В “Темные страницы Книги Велесовой” ведет нас С.Шишов. “Путешествие в Шамбалу” мы совершаем с Юргой Иванаускайте. В “Историю поединков” нас увлекает Владислав Петров, автор исследования “Русская дуэль”. Разумеется, состязание двух лагерников Льва Гумилева и Сергея Снегова в чтении стихов многое говорит об особенностях оставленной нами в прошлом реальности, как и предположение, что “насильственно привнесенное в славянские земли” христианство задавило “естественно сложившиеся таинства языческих культов”, но как пустить эти культы в дело сегодня, не всегда ясно. Сегодня дела решаются в идеологических “дуэлях” иного масштаба. “Татарстанское евразийство”, - озаглавливают свою работу Людмила Воронцова и Сергей Филатов и поясняют, какие берега сходятся в перспективе: “евроислам плюс европравославие”.

А есть еще: Абдижамил Нурпеисов с “Мыслями, навеянными деяниями великих предков”, Анар с “Горечью полыни”, Томас Венцлова с “Опытом исторического оптимиста”… но и это приберегается для третьего номера.

По разделу “Нация и мир” хочется отметить новые очерки Эльвиры Горюхиной (Чечня, Грузия), продолжение русско-украинского диалога (А.Толпыго, В.Малахов, А.Боргардт, С.Осыка), беседы с видными политиками (Рамазан Абдулатипов, Петру Лучинский).

Есть еще Леннарт Мери… но он в третьем номере.

По отделу критики выделяется дискуссия о Димитрии Быкове по статье Алексея Дидурова “Рыцарь страха и упрека” и обсужденные так же после публикации “Годовые кольца” Натальи Ивановой: составленная ею хроника литературных событий 90-х годов немало помогла мне при составлении настоящей хроники – пусть даже и в том смысле, что сняла неуверенность. Ибо было с чем спорить.

Ты меня наставила толково,
Чтоб не опасался неудач…

Впрочем, это о другом. Это Владимир Корнилов благодарит вольную русскую поэзию.

Николай Беляев:

Обняться пора нам, ибо
Мы дети одних колен.
Ты по-арабски ибн,
Я по-еврейски - бен.

Владимир Ильицкий:

Азиопа? Евразия? Гунны? Рим?
У прилива-отлива один ритм.
Мы в загоне одном, лишь в своих углах,
Где – что наш Генеральный,
Что ваш Аллах.

Инна Лиснянская:

Меж разборок и тусовок
Зубы поплотнее стисни
Да бочком пройди,
Да стишок в тетрадку тисни.
Ничего помимо жизниНету впереди.

Леонс Бриедис… но его прибережем для третьего номера.

Но что же это за третий номер такой магический, для которого приберегается все самое дорогое?

А это – уникальный шанс, предоставленный журналу “Дружба народов” судьбой в лице Фонда Сороса: возможность сотворить что-то особенное, с примечательной сверхзадачей, с запоминающимся обликом.

В воздухе повеяло словом “грант” и цифрой с нулями.

Мы подумали, подали заявку и… получили “добро”.

Уникальность, особенность, неповторимость замысла была в том, чтобы выпустить номер “Дружбы народов” в традициях дружбы народов. Без кавычек. Как если бы не рухнули стены и не расступились берега. Как если бы не издевались над этим понятием целое десятилетие радикалы-зубоскалы всех возможных разборок и тусовок. Как если бы не был за это десятилетие растрясен мир.

Разумеется, мы не хотели идиллии, да наши старые авторы и не потерпели бы ее. Приглашенные (разысканные) литераторы, большею частью из бывших союзных республик (ныне независимых государств), не стеснялись в эмоциях и выражениях. Иван Дзюба дал понять: трагедия Украины в том, что Господь-Бог воздвиг Карпаты не с той стороны. (Впрочем, Крым он прилепил к берегу как раз там, где надо?). Сергей Морейно переименовал Русь в Тартарию. (Впрочем, после Лисичкина и “Советской Орды” это нас не убило). Денис Драгунский заметил, что Россия не имеет высшего замысла. (Впрочем, кто его имеет? Германия? Америка? Израиль? История делается методом проб и ошибок).

И все-таки это был для нас праздник – выход в марте 1998 года третьего номера “Дружбы народов”, полного ярких имен и яростных голосов. Егор Некляев, Шота Нишнианидзе, Армен Шекоян, Ромуальдас Гранаускас, Эльчин, Инна Кабыш, Леонид Дранько-Майсюк…

Леонс Бриедис:

Немым придешь, взберешься вверх по тропке,
пока в губах не вспыхнут сотни слов,
но никогда ты не промолвишь громко,
куда река спешит меж берегов.

На этом умолкаю и я, завершая Хронику десятилетия, в ходе которого журнал “Дружба народов” из пятидесятилетнего стал шестидесятилетним.

Остается надежда, что еще через десять лет будет кому такую Хронику продолжить. И для кого.