Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Интервью во время публикации

 

Марина МОСКВИНА

“ВСЕ ЕРУНДА, КРОМЕ СВИНГА…”

Беседу ведет Леонид БАХНОВ

 

Вообще-то эта беседа должна была появиться на сайте чуточку раньше – как “интервью перед публикацией”. Но по независящим от собеседников причинам вышло так, что читатель, по крайней мере, читатель Интернета (на выбор: “интернатель” или “читанет”) уже имел возможность ознакомиться с первой частью нового романа Марины Москвиной “Дом на Луне” . То есть публикация опередила интервью. Но не совсем – вторая часть еще впереди. Так что это – интервью во время публикации. Может быть, так даже интереснее...

 

Леонид Бахнов: Когда мы с тобой познакомились (между прочим, Марина, это было ровно 20 лет назад, есть повод...), я, по правде говоря, и не думал, что знакомлюсь с человеком, чьи книги у меня будут регулярно просить почитать, а потом зачитывать.

Марина МОСКВИНА

Марина Москвина: Да, наступал Новый Год, дело было в Малеевке, снега, снега… Моя армия несла великие потери на любовном фронте. Я покинула поля сражений, поселилась во флигеле, взяла напрокат деревянные лыжи с креплениями “ротофеллы” и громадными черными ботинками 41 размера, меньше не было, обернула газетами ноги, все это нацепила, вышла на улицу. И вдруг ты – незнакомый еще – возвращаешься из леса!.. Карлос Кастанеда, которого я тогда открыла для себя, безошибочно определил бы эту встречу, как свидание искателя пути и космического союзника.

Л.Б.: Не знаю, помнишь ли ты, что у этого космического союзника вся борода была в сосульках, а в руках он тащил сломанную лыжу?.. Той зимой ты сочиняла повесть “Не наступите на жука”, она была напечатана в журнале “Пионер”, и я знаю детей, причем в разных городах, которые стали взрослыми, но по сей день хранят эти номера журнала в своих диванах и тумбочках. Тогда все считали тебя детским писателем… А ты сама?

М.М.: Я заблудилась, Лёнь, в этом мире, и уже не понимаю, к какой категории населения себя отнести: к детям, старикам, женщинам или кому еще. Удалось ли мне что-либо сочинить исключительно для детей? Возможно, это особый дар, им обладают великие детские писатели. А я просто песенку пою. Какие приходят в голову – те и напеваю.

Л.Б.: Положим, лично мне ты когда-то рассказывала, как и когда начала писать. Но кто-то этого, наверное, не знает. Поэтому: как и когда? И еще: я знаю, с каким трепетом ты произносишь имена тех, кого числишь своими учителями. Произнеси еще раз.

М.М.: Сколько угодно! Но сначала отвечу на вопрос про себя. Первая моя сказка была о крокодиле, у которого вылупился птенец. Тот кормил этого оболтуса, поил, растил, ночей не досыпал, терпел насмешки от сородичей, пока птенец не превратился в птицу. И они улетели оба к такой-то матери, о чем был снят мультфильм, его сразу стали считать своим и дети, и взрослые. Так получилось и с книгой “Моя собака любит джаз”. Здесь есть секрет, который сформулировал в своих “Заповедях” Корней Чуковский: стихи для маленьких должны быть и для взрослых поэзией.

Эту поистине эзотерическую тайну от сердца к сердцу передавали ученикам мои пресветлые учителя – Яков Аким, Юрий Сотник, Юрий Коваль, Галя Демыкина.

Галя добрая была, если ей что-нибудь не нравилось, она говорила:

- Это отложи пока. Вдруг придет время, когда у тебя все без разбору будут печатать? Тогда вытащишь из стола, сдуешь пыль и под сурдинку опубликуешь.

Юрий Сотник тоже, как мог, старался подбодрить начинающего литератора. Говорил уклончиво:

- Что ж, в этом произведении есть скелет…

На это Яков Аким замечал недовольно:

- Подумайте, какой Юрий Вячеславович рентгенолог, он усмотрел скелет!..

Сам он весьма был с нами суров:

- У-у, - говорил с досадой, - в трагической ситуации – уныние. А неплохо бы юмор!..

Или представь, каково было слышать от Коваля:

- Ничего сногсшибательного…

Или:

- Тут есть привет, который некому передать.

Я уж не говорю про его коронную фразу: “Стоило бы писать погениальней…”

Когда я путешествовала в высоких Гималаях и на горе Аннапурне в хижине обнаружила гитару, я вышла и спела песнь Гималаям, посвятив ее двум Юриям Иосифовичам – Визбору и Ковалю. Визбор тоже был моим учителем. Он учил меня кататься на трехколесном велосипеде. А Коваль со свойственной ему щедростью открыл свой самый главный секрет: “Пишите о вечном вечными словами”.

Открыть-то открыл, да только как этим воспользоваться?

Л.Б.: В чем тебе, вернее, твоей прозе не откажешь – это в природном оптимизме. Умираю от зависти! Он действительно природный или ты это драгоценное качество сама в себе воспитывала и культивировала?

М.М.: Абсолютно природный, наследственный. Это вошло с молоком матери, с переполненными смехом и радостью генами дедов и отца. Недаром мамин папа – Степан Степанович Захаров стал героем моего романа “Мусорная корзина для Алмазной сутры”. Мама так восхищалась им, что запомнила многие хулиганские выходки и высказывания отца, великого мастера создания ситуаций, озадачивающих нормальных людей. В последние свои годы он жил в поселке старых большевиков на станции Кратово, дружил с теткой Юрия Никулина, сам Никулин часто приходил к деду, вот они друг другу рассказывали анекдоты. Мне кажется, наш Степан в некотором роде стал прообразом клоуна Никулина в цирке. Очень уж похоже – и мимика и жесты.

Когда Никулин строил новый цирк, я пришла к нему, хотела взять интервью. И показала фотографию деда. Его давно уже не было на свете. А Юрий Владимирович:

- Степан Степаныч! – узнал, обрадовался. – Ой, какой мировой мужик!

У нас был огромный родственный клан, переживший войны и революции, свинцовую историю нашей страны. И при этом каждый обладал потрясающим чувством юмора. Отлично помню, как они без конца шутили друг над другом, смеялись, кто-то надевал на голову капроновый чулок!..

Знаешь, мне так повезло, я всю жизнь вижу перед собой смеющихся людей. Я младшая в семье, меня все любили. Я выросла, защищенная от ветров, под крылом удивительно прекрасных птиц высо-окого полета. Они и меня ставили на крыло, наделили веселым нравом. Мама говорила:

- Почему нас Бог милует, что нам все смешно?

А ее друг Визбор у нас на даче в Кратове пел свои песни, и я когда еще запомнила строки:

“Пока хватает сил смеяться над бедой,

беспечны мы как в праздник эскимосы…”

Нам, Лёня Бахнов, сын Владлена Бахнова, легко быть оптимистами, тут нет нашей заслуги. Зато с огромным уважением, даже почтительно гляжу я на человека, который, не имея этого обстоятельства как некую данность, угрюмо, самостоятельно, назло всем врагам, “воспитывает и культивирует” в себе радость, внутренний смех, веселье сердечное. Это я считаю подвигом в миру.

Л.Б.: По правде сказать, мой отец, писатель-сатирик, отнюдь не был таким уж оптимистом. Скорее наоборот. Это он на людях сверкал остроумием, выдавал разные, как он называл, “пёрлы”. Поэтому его и считали большим весельчаком. А дома он если и улыбался, то по большим, одному ему ведомым праздникам... Но поехали дальше. Как и твоя собака, мы с тобой любим джаз. Наверное, за одно и то же – за импровизацию. В.П. Аксенов считает джазовым писателем Ю. Казакова. Я считаю джазовым писателем М. Москвину, которая свингует даже описывая свои путешествия по разным странам. Если хочешь, попробуй разубедить меня в этом.

М.М.: Лёня! Ну зачем же мне разубеждать тебя в очевидном? Джаз - это когда играешь и не знаешь, что будет дальше. Когда дыхание творит из ничего волны форм – небо, землю, людей, животных, птиц, деревья. То, что мы играем и есть жизнь, говорил Армстронг.

Душа должна парить над космическими безднами, в то время как тело исполняет свои ежедневные обязанности – эти слова, наверно, тоже произнес джазовый музыкант. Джаз – “точка алеф”, любовное соитие, - утверждал в моей радиопередаче (Марина много лет вела передачу на радио – Л.Б.) пианист Михаил Альперин. Сначала тронуть клавиатуру, почувствовать, войти в поток, стать пустым для этого потока, для этой плодотворнейшей пустоты, убрать все лишнее, мелкое, дождаться чистоты, очистить взгляд. И…

Недавно по телевизору показывали фильм о блистательном Эдди Рознере. Ты помнишь, он обладал феноменальной способностью одновременно играть на двух трубах. “Я артист, я должен, улыбаясь, умереть на сцене”, - сказал Рознер, и словно в воду глядел. Следующий кадр – по дороге идут заключенные с пилами, топорами, лопатами. Снег, ветер, лесоповал. А он, замотанный в какое-то тряпье, играет им на трубе, стоя на обочине дороги.

“Все ерунда, кроме свинга” - чья композиция, Лёня? Молодец: Дюка Эллингтона. Я видела его еще школьницей на концерте в Лужниках. Он выходил и улыбался, а все тащились от его присутствия. Он и сейчас улыбается – с Каунтом Бэйси, Майлсом Дэвисом, Рэем Чарлзом, Дизи Гиллеспи, мерцая в бесконечности моего существа. Мне страшно близкие эти люди. С их отношением к жизни, к Богу, к смерти. Они телом чувствовали, что божественное может скрываться где угодно, оно повсюду. Иисус сказал: “Под каждым камнем находится Бог”. Но многие люди видят только камни. Пойте, играйте, любите, считали музыканты из Нового Орлеана, и вы растопите камень. Камень станет прозрачным.

Концерт памяти Луи Армстронга. Заключительное выступление Эллы Фицджеральд. Она поет своим низким хрипловатым голосом: “Ты здесь, Луи, я не верю, что тебя нет! Ты же с нами, ответь…” И – то ли из динамика, то ли с неба, то ли бог его знает, откуда – послышался его легендарный голос:

- О, yes!..

Л.Б.: Какие имена, Марина! Душа поет. Кстати, об Эллингтоне. Похоже, мы с тобой были на одном концерте. Могу поспорить, это было осенью 1971 года. В сентябре, максимум – в октябре.

М.М.: Ну и память!

Л.Б.: Сейчас объясню. Не могу удержаться и не рассказать. Я только-только окончил институт и по распределинию попал в одну из московских школ – словесником. Первые уроки, представляешь? А тут концерт Эллингтона. Тогда ведь джазистов вообще не приглашали, тем более, американских, тем более, такого класса. Может, единственный случай в жизни. Не побывать на таком концерте, а?! В общем, отстоял я в воскресенье 6 часов в очереди за билетом с лиловым номером на руке и, естественно, ничего не купил. А как раз в ту пору я подружился с замечательным человеком, уже пожилым, тоже большим любителем джаза и старинных романсов. Как он их исполнял!.. Кстати, он был братом знаменитой Татьяны Пельтцер. А его жена работала со мной в одной школе, преподавала биологию. Так вот, вечером прихожу к ним, рассказываю о своей беде. “Тамара, -говорит он жене и по совместительству моей коллеге, - а не позвонить ли нам Фирочке, а?”. И эта Фирочка, представь, волшебным образом устраивает билет. Какие там 6 часов – полминуты понадобилось. Есть, правда, одна проблема – концерт дневной, у меня в это время урок. “Ерунда, - говорит Тамара, - я тебя подменю”.

Словом, сижу я в Лужниках, до сцены рукой подать, а там – ну, просто сонмище звезд, ведь каждый в этом оркестре сам по себе знаменитость, чистейшей музыки чистейший образец. Дюк Эллингтон – в малиновом пиджаке (тогда никто таких не носил), седой, прямой, высокий – действительно, герцог. Он, бедняга, простужен был, и на рояле лежал носовой платок, в который он то и дело сморкался в свободное от личных импровизаций время. В общем, кайф, мечта, не то слово!

На следующий день раненько утром я уже в учительской раздевалке. В ушах все еще то ли “Караван”, то ли “Настроение индиго”. Только замечаю, все на меня как-то странно посматривают. Но молчат. Наконец Светлана Ильинична, математичка, не выдерживает. “Вчера приходили из районо, - шепчет. – Работу молодых специалистов проверять. Зашли к вам в класс – а там Тамара Михайловна. Спрашивает вашего Старостенко: “Кто такой воробей?”. А тот отвечает: “Птица. Из семейства порхатых”...

Стыдно, конечно, Марина, что я променял исполнение профессиональных обязанностей согласно школьному расписанию на концерт великого музыканта. Не говоря уже о том, что подвел директора школы, милейшую Калерию Федотовну. Да и Тамаре, кажется, досталось. Но, честно говоря, я думаю, что, не попади я на тот концерт – как-то по-другому сложилась бы моя духовная биография. А, может, и даже физическая...

М.М. : Ты прямо буддист...

Л.Б.: Про себя не знаю. А вот про тебя как раз собирался спросить. Нынче модно слово “позиционировать”. Так вот, ты часто позиционируешь себя как буддистку – не поймешь, когда с иронией, когда без. Не говоря уже о том, что постоянно ссылаешься на разные сутры и даже используешь это слово в названиях своих вещей – “Мусорная корзина для Алмазной сутры”. Ты действительно ощущаешь себя буддисткой?

М.М.: О, Лёнь, буддист, это звучит гордо. Но в буддизме, особенно в дзен-буддизме, не дадут особо заважничать, получишь затрещину. Есть такая древняя история, ее уважительно передают из поколения в поколение. По дороге шагают двое. Один, нагоняя другого:

- Почтенный человек!

Другой останавливается, оборачивается.

- Идиот! – говорит первый, проходя мимо.

И вот многие века толкователи, ученые, исследователи дзен пытаются понять, в чем дело. Почему тот сказал “Идиот”, хотя только что сам окликнул идущего впереди господина. А это – коан, задача, не подразумевающая ответа. Можно засмеяться, хлопнуть себя по лбу, ахнуть, расплакаться, обнять и поцеловать мир, но ПОНЯТЬ – невозможно.

Или – в древнейшем монастырском саду камней Рёандзи на белом гравии – группы валунов по два, пять, три, два, три… Всего пятнадцать штук. Но как ты ни двигаешься по веранде, я это сама проверяла, когда была в Японии, - вправо, влево, где ни остановишься, в любой точке из пятнадцати камней видны только четырнадцать!

Просто счастье слышать, как тебя насмешливо окликают из незапамятной древности: эй, Маринка! Что ты знаешь о Реальности? О Боге, о любви? Об этом таинственном Существовании? Да кто ты, в конце концов?

А ты ни черта не знаешь из того, что имеет хотя бы какую-то ценность.

Тогда приходит подсказка: “Истина в том, что ты не являешься ни тем, чем кажешься, ни тем, чем себя считаешь. Ты – никто. И ничто. Но это ничто – Сознание, вмещающее в себя вселенную”.

Примерно об этом Будда проповедовал Сутру Сердца под скалой грифов. У многих слушателей случился сердечный приступ. Он звал войти в такую полноту видения, где каждый фрагмент имеет смысл, каждая темнота – свет, где человек в своей земной жизни просто берег космического океана, а медитация – погружение в этот океан, сущность бытия.

Все это по непонятным причинам заставляет звенеть колокольчик в моем сердце. Хотя недавно я перебирала свои детские фотографии и на одной из них обнаружила надпись, давным-давно сделанную директором школьного клуба интернациональной дружбы имени Рабиндраната Тагора Валерией Викторовной Боковой: “Марина! Пусть Тагор всегда будет в твоей душе и в твоей жизни!..”

Л.БНу, ты послушная!.. Вот о верности заветам мы сейчас и поговорим. В смысле – о постоянстве. По-моему, твой основной жанр – это миф. Миф о Японии, Индии, Непале... Мифы о твоей семье и друзьях... Очень симпатичные, надо сказать, мифы получаются. После них хочется жить и дышать полной грудью. Ты сама-то сознаешь, что творишь мифы? И вообще: каково соотношение вымысла и реальности в твоих сочинениях? От чего ты отталкиваешься?

М.М.Разве я рассказываю мифы? Что ты! Ведь мы живем в эпицентре чуда. Меня часто спрашивают: а это все правда было? Я честно отвечаю: правда.

Я ничего не выдумываю – это реальность, которая рассматривается чуть в более широком спектре. Иногда нам кажется радуга трехцветной, но она все равно семицветная, даже если не улавливаешь остальные цвета. А когда воспринимаешь мир, я уж не говорю – во всем великолепии, а хотя бы чуть пристальней, чем обычно, тут и боги появляются, и жители подземных миров, и человеку становятся по силам волшебные свершения.

Однажды Будда вышел к полноводному Гангу. В те далекие времена мостов через реку не было, и путник обратился к лодочнику с просьбой переправить его на другой берег. Тот попросил заплатить ему.

- Подвижники духа не имеют денег, - произнес Будда и перешел реку по воздуху, яко посуху.

Что интересно, в индийской действительности, в отличие от европейской, подобные выходки святых мужей не выглядят сверхъестественно. Нормальные способности просветленного человека.

Трудность не в том, чтобы найти скрытые секреты, а – раскрыть видимые. Жан Кокто говорил: “Истинный реализм заключается в том, чтобы показать удивительные вещи, которые нам мешает видеть привычка, скрывающая их как чехол”. Немного меняешь взгляд, и постепенно проявляется мистерия. За что мы ценим писателей и художников с каким-то не таким взглядом? За то, что каждый новый взгляд трансформирует этот мир. Тогда лес наполняется неизвестными породами деревьев, и все становится открытием. Это как любовь просто так ко всему.

Года три назад российские писатели собрались во Франкфурт на книжную ярмарку. Сидят в Домодедове – сутки ждут самолета. Пожилые люди, всем не по себе, в зале ожидания запахло валокордином. Звонят в оргкомитет, им отвечает молодой бодрый голос:

- А что вы хотите? Писатели должны знать жизнь!

И ведь прав, сукин сын.

Л.Б.Я сколько раз пробовал определить направление, в котором работаешь ты, Дина Рубина, Валерий Попов, наверное, кто-то еще, начиная с Довлатова. А ты как-нибудь можешь его определить?

М.М.: Я-то сама не могу определить, спросила у Дины. Она приветливо ответила: “Передай Лёньке, что жанр, в котором мы работаем, называется талантливая проза”. (Здесь улыбочка!)

А я тебе так скажу: СВЕЖО ПИСАТЬ – мой закон и девиз! Причем – “о жизни, о жизни, и только о ней!..”

Вот кто, действительно, творит мифы, это муж мой Лёня. Тишков создает невиданные миры – и они витают, материализуются, просачиваются из нашей квартиры во вселенную с его легкой руки – Даблоиды, Космические Водолазы, Живущие в Хоботе…

Л.Б.Вот как раз об этом я и говорю. Один из лёниных Космических Водолазов действительно высочился из вашей квартиры и просочился в мою. Только прибыл он в нее не из вселенной, а Лёня просто передал его мне из рук в руки как подарок на день рождения, помнишь?.. Ладно. Художник Тишков у тебя – то папа Миша в “Моей собаке”, то Лёвик – в “Гении безответной любви”, то Кеша – в “Доме на Луне”, а в повестях-странствиях - просто Лёня и все тут. Столь мифологизируемый – он, по жизни, как, не бунтует?

М.М.Тишков – это уникум. В нем живет штук пятнадцать буйно помешанных художников и неисчислимое множество разных удивительных людей. Причем, какую ипостась ни возьми – готовый герой для романа. Он знает: я все за ним записываю. Смеюсь – и записываю. Плачу, а сама записываю.

Читаю, например, ему, что человек на 98 процентов состоит из воды.

- Хорошо, что не на сто! – отзывается Тишков.

Я важно рассказываю: была в журнале “Знамя”, и Чупринин Сергей Иванович сказал мне:

- Включаю вас в энциклопедию “Сто лучших писателей России”.

- Хорошо, что не в “Тысячу”! – с облегчением вздыхает Лёня.

На выставке карикатуриста Игоря Смирнова в “Известиях” я обняла жену Игоря Таньку – та стояла, беседовала с почтенными, убеленными сединой людьми. Она представила меня своим собеседникам, и один человек из этой почтеннейшей публики в знак приветствия внимательно и дружелюбно пощупал мне левую грудь. Я удивленно посмотрела на Таньку, а она сказала:

- Это профессор – Иван Сергеевич Петриков!

- Маммолог, надеюсь? – спросил подошедший к нам Тишков.

Собираемся ехать во Францию. Я уже заранее предполагаю, что там сразу заболею, ну, и представляю, как он будет меня транспортировать в аэропорт “Шарль де Голль”.

- Только бы не на Пер Лашез… - ободряюще заметил Леня.

Л.Б. Ты пишешь книжки, Лёня их оформляет. Лёня придумывает даблоида – красную большую стопу с маленькой головой – ты занимаешься носочносборочным производством. Он придумывает “макаронную” выставку – ты клеишь башни и людей из макарон. Такое, понимаешь, соавторство. Помнишь, что писали Ильф и Петров о том, как они работают? А как работаете вы? Похоже, полная гармония. Вы к этому долго шли или у вас эта кама получилась с самого утра?

М.М.Я к его носочному производству пришла очень быстро. Когда ставили спектакль “Даблоиды” в Стокгольме, для сцены подвига ефрейтора Крюкова мной были изготовлены замшевая печень в цветах, трикотажная рука телесного цвета и большое бархатное сердце, с венами и артериями. Эти объекты плавно спланировали на авансцену, когда герой подорвался на мине, окруженный даблоидами, чем опять же украсили действие. Андеграундный музыкант Лев Гутовский прозвал меня “Валентиной с фабрики мягких протезов”.

Тишков же очень долго шел ко мне. (Как говорит Лёня: он-то мой единомышленник, а я-то – не его!..) Неторопливо рисовал он иллюстрации к “Школе дураков” Саши Соколова, “Войне с саламандрами” Чапека, “Охоте на Снарка” Льюиса Кэрролла, Козьме Пруткову, Замятину, Булгакову, Хлебникову, Хармсу, Макару Свирепому, к тем же “Двенадцати стульям” и “Золотому теленку”…

Еле-еле по большому блату и за выслугу лет обратил он на меня свое внимание. А когда у меня дело стопорится, он даже садится за компьютер и пишет продолжение. В “Доме на Луне” есть несколько достойных эпизодов, написанных Тишковым.

- В этом, - говорит он, - я усматриваю выполнение своего супружеского долга.

Л.Б.Ладно, оставим в покое вашу идеальную семью, поговорим о вещах более земных – о литературе. Можешь ли ты о ком-нибудь из современных писателей сказать, что он для тебя Большой Литературный Авторитет? Много ли ты вообще читаешь современных писателей?

М.М.Немного. Но некоторыми писателями я восхищаюсь, и поэтами, и прозаиками. Больше всего в прозе я ценю поэзию, иные ритмы и другой способ бытия. Мне дороги Юрий Коваль и Юрий Арабов, Даур Зантария, Владислав Отрошенко, Леонид Юзефович, рассказы Елены Долгопят, великолепная работа Дины Рубиной “На солнечной стороне улицы”, недавно с удовольствием прочитала “Хвастунью” Инны Лиснянской. Евгений Попов, Вадим Баевский, чудесный Леонид Зорин, Александр Терехов – как я ему благодарна за повесть “Бабаев”! Вдруг в “Новом мире” прочла Игоря Булкаты “Самтредиа” - прямо плакала, до того хорошо написано. А поэты? Что ни человек – то прелесть. Кого ни назови! Геннадий Русаков, Таня Бек, Олеся Николаева, Александр Еременко, Борис Рыжий, Сергей Гандлевский… Наш с тобой друг – бесценный Гена Калашников. Марина Бородицкая. Юлик Гуголев. Тимур Кибиров. Воденников. Бахыт Кенжеев потряс меня подборкой в “Новом мире”.

В назидание юношам можно считать, что вообще-то надежды нет,

Отчего же она так упорно возникает из праха, и трепещет снова и снова,

И в архивах у Господа Бога ищет пепел горящей степной травы,

Ищет горного холода и долинного света – синего, золотого,

Как потрескавшаяся майолика на глиняных куполах Хивы…

А Кушнер? А Евгений Рейн?

Не оставляй меня, мертвого, в поле,

даже когда мы друг друга разлюбим!

Оторопь, Лёнь, берет, какие талантливые писатели живут рядом с нами, или только-только отплыли от этих берегов. А мы их знали с тобой, вместе выпивали, кое-кто даже за мной ухаживал! Помнишь Даура, как он говорил:

- Я снял квартиру за 200 долларов с чудесным видом на крематорий, что напоминает мне о бренности мира.

Л.Б.Ты много ездишь, много выступаешь, общаешься с разными людьми. А как насчет тяги к одиночеству? Что ты делаешь, когда хочешь остаться наедине с собой?

М.М.Все мои разъезды и общения – это верхушка огромного айсберга одинокого времяпрепровождения в полнейшей тишине. У меня, Лёнь, такая тишина, что тут пришел мастер компьютер починять. Сел ко мне за стол, а я – на диване, шью папе одну большую меховую шапку из двух маленьких. Вдруг смотрю – а он уронил голову на клавиатуру и спит. Я его не бужу, молча шью шапку. Он просыпается и смущенно говорит:

- Вы извините, у вас такая тишина, я прямо не выдерживаю. Можно хотя бы радио включить?

А мне нравится глубже и глубже погружаться в тишину. Как один отшельник рассказывал: “Птицы тоже мешали мне, и я заткнул уши. Но тогда я услышал шум своего собственного сердцебиения”

Л.Б.В общем, ты хорошо замаскированный отшельник, я так понимаю. Может, у тебя еще и универсальный способ есть, как сохранять в этом мире душевное равновесие?

М.М.Пожалуйста, тройная рекомендация от современного патриарха Чань-буддизма Преподобного Шэн-яня:

 1.Гоните дурные мысли

 2.Избавляйтесь от назойливых пустых людей

 3. Внутренне ликуйте

 

Л.Б.И ты этому следуешь?

М.М.: Стараюсь. Мне тут друзья прочитали мое письмо, написанное им когда-то:

“Дорогие мои! У нас все хорошо. Я обменяла 100 долларов на две фальшивые купюры, меня во дворе покусала собака, сынок Серега учится в художке через пень-колоду, и его учитель по композиции и рисунку постоянно твердит, что он так же плохо рисует, как и его папа… И так далее, все в таком духе.

Обнимаем вас, целуем, любим и скучаем!..

Ваша – Марина”.