Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

 

Михаил КУРАЕВ:

Лучше, чем сама жизнь, я все равно не придумаю…

Беседу ведет Леонид Бахнов

Михаил КУРАЕВ

Леонид Бахнов: В четвертом номере журнала мы начинаем публикацию вашего романа “Осторожно, Кукуев!”. Те, кто помнит шестидесятые годы, думаю, очень быстро сообразят, что “Кукуев” – это просто чуть-чуть переиначенная фамилия “Балуев”. Вряд ли они подумают, что Балуев – это популярный нынче киноактер, поскольку в те годы он еще пешком под стол ходил, а со славной фамилией ассоциировался другой Балуев – герой романа Вадима Кожевникова “Знакомьтесь, Балуев”. Этот роман “дорогой Никита Сергеевич” насаждал повсюду, как кукурузу, и даже фильму по нему хотел дать гран-при Московского кинофестиваля – так нравился ему Балуев, настоящий строитель коммунизма, человек будущего. Жюри фестиваля, правда, решило по-другому, гран-при был присужден фильму Федерико Феллини “8 ½” , тем не менее, книгу продолжали прославлять не только в прессе и по телевизору, но и в библиотеках, институтах, даже в школах. Хорошо помню как нас, старшеклассников гнали в актовый зал на “конференцию” по “Балуеву”.

Вообще, в истории с “Балуевым” немало красочных деталей, которые вы не преминули посмаковать. Я говорю и восхождении вашего героя чуть не номенклатурную высоту, и об истории создания фильма по роману Кожевникова (у вас он Ложевников), и о второй, криминальной стороне жизни Балуева… простите, Кукуева. Но почему именно сейчас, Михаил Николаевич, чуть не сорок лет спустя, вы вернулись к этой, в общем-то, забытой книге, ее автору и герою?

Михаил Кураев: Толчком к моей работе не были ни этот старый конъюнктурный роман, ни его уже почти два десятилетия назад ушедший из жизни автор. Толчком была, конечно, жизненная ситуация. Когда я сталкиваюсь с интересной жизненной ситуацией, то часто понимаю, что добраться до ее смысла мне, быть может, удастся, только если я ее запишу. То есть я беру жизненную ситуацию не для того, чтобы свои мудрые мысли проиллюстрировать, а, напротив, для того, чтобы мне сама жизнь что-то про себя рассказала. А для того, чтобы она что-то про себя рассказала, я должен взять кусок этой жизни, который так или иначе я знаю, и попробовать его по возможности честно рассказать. Рассказать самому себе. Поэтому, двигаясь в работе, я не иду к заданному наперед ориентиру или ответу, а сам его ищу. И конец работы для меня не в сюжете, а в ответе, который я найду. Где найду ответ – там сюжет и остановится.

В данном случае вышло так, что я участвовал в создании фильма по роману Вадима Кожевникова “Знакомьтесь, Балуев”. Вернее, весь этот процесс проходил у меня на глазах – я тогда начинал работать в сценарном отделе Ленфильма. С помощью одного из моих персонажей я постарался нарисовать эту не лишенную интереса картину.

Л.Б.: Как человек, выросший в среде, близкой к литературе и кинематографу, кое-что из истории с фильмом “Знакомьтесь, Балуев” помню и я. По ходу чтения вашей вещи в памяти то и дело всплывали какие-то полузабытые детали, имена…

М.К.: Некоторые мена я чуточку переиначил, некоторые оставил, как есть… В общем, работа над фильмом шла у меня на глазах. Прошло около 10 лет. И уже как редактор фильма “Два билета на дневной сеанс” я был приглашен в Москву для создания второй картины с этими же героями. Предложили навестить Главное управление МВД, отдел, занимавшийся борьбой с расхитителями социалистической собственности. И там сотрудники этого отдела – следователи, опытные, значительные, интереснейшие люди - рассказывали нам самые разные истории из своей практики. Одним из рассказчиков был тот, кто когда-то вел следствие, а затем и предал суду реального человека, прототипа Балуева. Нет, только жизнь может сочинять такие сюжеты, ни одному писателю не додуматься!

В знаменитом романе, вы правильно сказали, Балуев был представлен как человек будущего, как образцовый герой нашего времени. В реальности же прототип оказался уголовником. Но уголовником редкого качества, из тех, что на зонах зовутся “чистоделами” - все у них, вроде бы, по закону, шито-крыто, не придерешься. Мастера! Я здесь, конечно, не стану пересказывать многочисленные аферы, о которых я услышал тогда и узнал позже – читатель, если возьмет в руки мое сочинение, сам увидит, что они граничили временами с полнейшей фантастикой. Но каков поворот, а? И мне показалось, что вот в этом, неожиданном совершенно преображении литературного, а потом и кинематографического персонажа открывается что-то такое… такая, понимаете ли, метаморфоза, чуть ли не символ времени. Причем подаренный самой жизнью, вот что замечательно!

В общем, первоначально я думал, что это будет рассказ. Много лет я держал этот рассказ в уме. Наверное, лет двадцать. И, наконец, начал его писать. И писал четыре с лишним года.

Л.Б.: То есть двадцать лет вы к своему “Кукуеву” подбирались?

М.К.: А то и побольше. Да, лет двадцать пять, если считать от того разговора.

Л.Б.: Не слабо… Давайте-ка отмотаем назад эти годы. Что получается – начало 80-х, расцвет застоя? Да, в те времена такой сюжет не имел никаких шансов. А вот в перестройку попал бы в самую струю, разве нет?

М.К.: Пожалуй.

Л.Б.: Почему же вы тогда за него не взялись?

М.К.: Потому-то, наверное, и не взялся. Не желаю я попадать в струю, не умею, и тогда не желал. У меня, в общем, другие задачи. Не говоря уже о том, что замыслы вызревают по каким-то своим законам. Почему я не схватился за перо сразу же, как услышал рассказ? Потому что это был разговор между следователем и редактором киностудии, который и не подозревал, что когда-нибудь займется таким неожиданным для себя делом, как проза. Почему и потом так долго ждал? А кто ж его знает? О чем-то другом писал, руки не доходили. А сюжет, тем временем, развивался, причем не только внутри автора, но и в жизни, вот ведь какая штука. Совершенно от меня независимо! Вы ведь заметили, что в моем сочинении говорится не только о прежних советских временах, но почти уже и о наших. Возьмись я за него раньше – это была бы совершенно другая вещь. История Кукуева ведь не закончилась ни в 91-ом, ни в 93-ем…

Так вот, начав писать рассказ, я в нем увяз. В том смысле, что финал все отдалялся и отдалялся. Но я не насиловал себя, не заставлял сводить концы с концами, придумывать какие-то ходы, которые могли бы сделать замысел, ну, что ли, компактно-литературным – Бог с ним! Поэтому я старался сначала восстановить, по возможности, ту жизнь, которая зачем-то стремилась сделать из Кукуева героя кинематографа, самого массового из искусств. Почему обществу, государству, почему людям, занимавшимся практикой кинематографической, понадобилось создать такой фильм? Что его породило, какие условия? Это ведь тоже была жизнь моего героя. Правда, подлинный персонаж здесь выступал в маске. А дальше я перешел уже к жизни героя реального, вспоминая его криминальную практику и все, что этому сопутствовало. Естественно, потребовал своего места и пространства и сам следователь, человек, который противостоял этому герою. И здесь я, наконец, почувствовал, что действительно прикасаюсь к вещам, которые таят ответ на вопрос: что же с нами произошло? С нами – это в том числе и с советской властью, потому что другой власти я в своей жизни не видел. Как, почему идея, которая казалась столь привлекательной, нравственной, человечной – я имею в виду социалистическую идею, рожденную отнюдь не внутри коммунистической партии, а задолго до ее появления на свет, - вдруг оказалась изнутри, не снаружи, не какими-то внешними силами, а именно изнутри взорвана? Как это произошло, чем объяснить? И мне показалось, что история моего героя, двуликого героя – литературного и реального – как раз и может послужить ответом на вопрос: какова природа этой социальной катастрофы? Хочу сказать, что я не отношусь к идее социализма как к некоему наваждению, так, будто бы это была совершенно обреченная и ошибочная историческая стезя и что для России социализм, в отличие от Франции, Швеции и других чистых племен, не по нраву, что нам обязательно нужно что-нибудь попроще и похуже.

Удалось мне найти ответ на этот вопрос? Не знаю. Во всяком случае, мне показалось, что я к этому приблизился. Для себя его даже сформулировал, поэтому в конце концов работа остановилась и я понял, что следует ставить точку.

Л.Б.: Не поделитесь формулировочкой?

М.К: Нет, разумеется. Зачем мне брать на себя работу читателя?

Л.Б: Кстати, о читателе. Боюсь, кое у кого из читателей этой беседы может возникнуть впечатление, что речь идет о вещи сугубо серьезной, написанной без тени иронии. Положим, я не скажу, чтобы, читая ее, хохотал на каждой странице, но, как говорили в старинных романах, улыбка нередко касалась моих губ…

М.К.: Так, в общем, и задумывалось. Совершенно не желая пугать читающую публику излишней, что ли, теоретической нагрузкой этого сюжета, этой литературной, в конечном счете, истории, я совершенно сознательно попытался установить с читателем некий договор. Уже в самом имени моего героя – Кукуев – мне кажется, существует та ироническая дистанция, которую мне хотелось выдержать и по отношению к литературному источнику, и по отношению к реальному герою. И этот договор, надеюсь, помог избежать превращения мучительных поисков автора в некое риторическое занудство. К тому же и сам сюжет, конечно, таит в себе остроту, привлекательность, парадоксальность – грех этим не воспользоваться. Обычно из житейского лица родится литературный персонаж. Здесь ситуация обратная – из литературного персонажа является реальное лицо. Есть, над чем задуматься в плане отношений искусства и действительности. А также ответственности искусства за то, как оно эту действительность отражает.

Л.Б.: И не только отражает, но еще и творит, не так ли?.. Ваше любимое выражение, когда вы говорите о художественной или исторической достоверности: “это – на чистом сливочном масле”. Без обмана, иными словами. Как собирался материал?

М.К.: Несмотря на жанровую свободу, на условия игры, обозначенные тем же названием, я старался быть, максимально достоверным. Как впрочем, и в других своих вещах. Не доверяя фантазии, я считаю, что лучше, чем придумает сама жизнь… Мне-то уж, во всяком случае, не придумать.

Л.Б.: То есть вместо того, чтобы фантазировать, вы предпочли заняться работой Остапа Бендера, пустившегося по следам подпольного миллионера. В данном случае – без пяти минут Героя соцтруда.

М.К.: Ходил по его следам мой рассказчик. Так что провел эту работу он, а мне осталось только воспользоваться его трудами. Естественно, сюжет потребовал дополнительного оснащения, второстепенных, как принято говорить, персонажей. Однако за ними также стоят реальные лица. Скажем, есть у меня такая второго плана героиня, тоже представляющая криминальный мир. Что я делаю? Еду в управление МВД на транспорте, рассказываю, кто мне нужен. Отыскивается приблизительно такой персонаж, я еду в суд, поднимаю дело – и уже спокоен, что не надо ничего сочинять. И чувствую себя перед читателем уже не эстрадным балагуром, который полагается на свои фантазии, а вполне достоверным свидетелем вполне реального времени с его реальными людьми.

Л.Б.: И все-таки, Михаил Николаевич. Работая над сочинением, значительная часть которого говорит о временах и сюжетах достаточно отдаленных, вы не боялись, что это отпугнет нынешнего читателя?

М.К.: Ну… Знаете, этот вопрос, я бы, пожалуй, переадресовал вам: а вы, журнал, не боитесь того же самого? Нет? Хотите сказать, что знаете своего читателя? А я вот, наоборот, признаюсь, что нынешнего читателя не знаю. Вернее, знаю только одного – это я сам. Тот, который хочет что-то понять в прошлом, настоящем и, может быть, будущем. И мне почему-то кажется, что этому читателю такая вещь была бы интересна. О других читателях судить не берусь.