Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2015, 9

Перед неведомым

Читая казахских авторов

«Джубаб всю ночь ломился через апартаменты, поэтому зардар провел бессонную ночь…»

 

 

«Джубаб всю ночь ломился через апартаменты, поэтому зардар провел бессонную ночь…»

Аслан Жаксылыков

Вы понимаете, кто ломился и кто провел ночь? А это так важно? Из контекста ведь ясно: не спал — правитель. Или командующий. А пусть хоть сам император… ну и что? Если истрепанные старые слова растворяются в волнах прошлого, то пусть воссияет величественное слово кахан… А джубаб — слово истрепанное или величественное? То ли дерево, которое ломилось, то ли вихрь, который ломился сквозь дерево… Да не в этом же дело! А в том, что выяснит зардар, прочитав поданный ему манускрипт, который написал… какой-то «Малыш-утенок»… Кто?! Да не важно кто, а важно то, что там написано!

Читаю:

«Где наш дом?.. Ушедший то ли на Восток, то ли на Запад, через кукурузные, подсолну-ховые, гречишные и пшеничные поля прямо к солнцу, вос-стающему над миром, словно огненная птица?..»

А что если повествователь — не мечтатель, смакующий легенды об огненной птице, а «кадровый офицер современных космических войск, штурман корабля, удерживающий в голове маршрут сквозь галактику, червячный проход и вакуумный двигатель…»

И дальше:

«Как будто я знаю, как какую кнопку нажимать… Но не пойму, где я, на какой планете и кто я»…

Так смысл в том, чтобы сцепить, сопрячь, соизмерить ситуацию мироздания, когда ему грозит новая «война эпох», и тысячелетнюю историю, когда «все, чем обычно занимается человек — это движения тлетворной иллюзии, прокладывающей норы и ходы в теле великой матери-Майи, жизни, не имеющей ни начала, ни конца…»

Дальше, дальше!

«Не успеет человек задумать дело, как оно уже осыпается тленом и прахом, ибо в начале любого замысла смерть заселяется личинкой в его ядре, поэтому скорбь по неизбежному концу — удел всех живущих…»

Ну, вот, скорбь… «Ужас перед неведомым». Лейтмотив новой казахской прозы, бесстрашно переданный доктором филологии Асланом Жаксылыковым (автором романов и повестей, а также научных трудов: монографий, учебных пособий и статей…) Возвращаюсь к главной мысли (роман называется «Возвращение»): неистребима у человечества жажда научного прогресса и неизбежна идущая от нее смертельная опасность для этого самого человечества…

Откуда у шестидесятилетних властителей дум такая фатальная готовность к неведомым бедам и как она сочетается с чувством пьянящей свободы, волей истории дарованной теперь независимым народам? Глобальные трагические мотивы сочетаются со скрупулезно точными приметами жизни тех поколений, что взращены мирной, послевоенной, послесталинской эпохой: подробности светятся сквозь озноб едва миновавшей «холодной войны». Алибек Байбол, тридцатилетний журналист, описывая покосившиеся дома, поясняет для забывчивых: в народе такие дома называются «хрущевками»…

Покосилась недавняя история — новая литература казахов всматривается в новые пейзажи…

«Где наш дом?..»

Лучше сказать: не «дом», а вокзальный двор, где, переждав поезда, мать убирает мусор, а сын, по привычке помогая ей, подметает тротуары. Заодно и приторговывает. Увидев это, вокзальный сторож объявляет, что здесь торговать запрещено и, не слушая объяснений, пинает ногой ведро с яблоками. Разбитое стекло, плач-звон ведра…

Какой-то прохожий добавляет в эту звукопись совет малолетке, который, защищая мать, пытался укусить сторожа за ногу:

— Ты же настоящий торгаш! Брось учебу и займись торговлей!

Очень современный совет.

Дома — не менее современный диалог:

— У меня папы нет?

Мать, привычно:

 — Твой папа на работе. Он приедет через много лет, когда ты вырастешь большим джигитом.

Вранье! У меня нет папы. Мы с тобой одни, да?

Да-а, твой отец с нами не может жить, потому что мы развелись.

— Мам, а что такое развод?

Что такое развод, можно уже не объяснять юнцам, чьи родители отведали вкус любовной вседозволенности. Дом без отца — это нормально, это герой Байбола усваивает накрепко.

Несколько иной опыт адаптации молодежи в современную свободную реальность предъявляет нам сорокалетний спортивный журналист Есей Женисулы, главный редактор республиканского детско-юношеского журнала.

Его герой рвется из дома. И учится с охотой, мечтая после школы поступить в университет. Ему помогает чувство юмора: добавили в школьную программу английский, какая прелесть! Пишешь «собака», читаешь: «свинья»… А в хоккей? С готовностью! Нет клюшек? У соседа есть жерди для крепления юрты… Колхоз не обеднеет без десятка этих уыков… Как бишь их? Читаешь: «уыки», играешь — клюшки! Или еще пример переоформления реальности: школе спустили путевку в «Артек». Чтобы путевку заполучить, надо чтобы родители «представляли сословие рабочих, а не служащих». Проблему решили легко: в бумагах, направленных в ОблОНО, указали, что мать — уборщица в школе, а не учительница начальных классов. Этот бескорыстный ход придумал директор. Ученик поехал в «Артек»!

Однако не все так легко. Поступая в университет, не добрал баллов. Мать вспомнила, что какой-то их родственник занимает высокую должность в столице. Поехала, разыскала.

— Он сказал, что поможет тебе поступить в технический университет.

А мечталось — в гуманитарный. Стихи писать!

— Твой дядя сказал, что в техническом много хороших специальностей. Не хочешь?! Не поступай! Будешь в ауле овец пасти.

Не тут ли зарыта та самая собака, которую называют овцой? Можно вылизать скотный двор — а потом все-таки поступить в университет и писать стихи. А иначе — всю жизнь овец пасти…

Что-то перекашивается в основе привычного миропорядка. Ликвидируют колхоз — овец раздают по дворам (надо думать, с такими же слезами, как полвека назад, когда овец собирали со дворов). Результат? Новые собственники забыли, как овец кормить, — те начинают подыхать. Опомнились — завалили едой. Стали подыхать уже от перекорма! (Полудохлых сбывали китайцам — по бутылке за овцу — те знали, как спасать.)

А мы? Где грань между нашей любовью и гибелью от нашей любви?

Выпускница факультета журналистики КазГУ, лауреат литературных премий (в том числе международной премии «Алаш») Роза Муканова в этюде «Ангел с лицом дьявола» исследует грань между полнокровием любви в молодости и обреченностью любви в старости, о чем нашептывает героине кто-то, мелькающий ночью, едва за ней поспевая.

— Кто ты? — резко оборачивается девушка. — Кто это бродит здесь в такой поздний час?

«И отвечает ей страшный своей таинственностью голос:

— Я дух людей, когда-то живших на земле!»

Как тут не испытать ужас перед неведомым!

Шестнадатилетняя девушка находит ответ: надо почувствовать себя старухой.

Может быть, это тоже пропасть между реальностью и ее непостижимым смыслом? Та самая пустота, куда убегает дом? Проза замирает — не лучше ли это осознать в стихах? Танакоз Толкынкызы (еще одна выпускница университета, прошедшая практику во Франции) пишет об этой загадке: о жизни, летящей по склону в неизвестность, о толпе, которая помогает стерпеть эту жуть:

 

Я не лавина, что летит по склону,
и не росток зеленый у тропы.
Я — пустота лишь, что подобна клону.
Я — ноль, никто. Я только часть толпы…


Полжизни — пир. Вторая половина –
то труд, то бунт средь снега и дождя.
И дух мой — рухнул, как со скал лавина,
И всю судьбу перечеркнул шутя...

                     (Перевод Николая Переяслова)

 

И зеленый росток у тропы, и лавина со склона не только объясняют ужас перед неведомым, но и обещают преодолеть пустоту — надо только соединить воедино разлетающиеся «половины жизни» и угадать, что же на сей раз спасет: труд или бунт? Что соединит разлетающиеся края эпох?

Знаменитый писатель Абиш Кекильбаев соединяет эпохи в рассказе «Возвращение» (случайна ли перекличка заглавий: и у Жаксылыкова «Возвращение», и тут…)

Тут — возвращение чуть не в век позапрошлый: в царские времена. Из родной казахстанской степи героя высылают в Сибирь. Сквозь вой пурги — крики жандармов. Впрочем, люди в бараках тюремного острога к этому привыкли. «Молча слушают то, о чем кричат те, которым положено кричать по службе».

Возвращается в родные места отбывший срок сиделец и ищет пристанища в незнакомом маленьком ауле.

Выглянувшая из юрты женщина спрашивает: кто там.

«— Я путник, случайный гость, посланный богом…» (В ритме ответа возникает мелодия.)

«— Тогда спешивайтесь, переночуйте». (Мелодия подхвачена.)

Спешился. Устраивается. Можно осмотреться.

«Со стороны кухонной утвари он увидел байбише в высоком, остроконечном жаулыке. Она повернулась к старому потертому кебеже с давно потускневшим узором, и стала копошиться в нем…»

Все понимаете? А мелодию слышите? Путник замирает: эта мелодия слышалась ему по дороге… Ладит домбру… Наладил:

«…Мелодия вышла плавной. Спокойно начатая, постепенно усиливалась в размеренном, ровном темпе. Успокаивающая мелодия, похожая на колыбельную, которую поет бабушка шаловливому внуку, укладывая спать. Ласкает слух, берет за душу. Словно вышел путник в дорогу в прекрасный, ясный день, когда вокруг все цветет. Любуясь красивой природой, красивой мелодией, быстро скачет по степи, радуясь доброму коню под собой. Видит вокруг только благостную красоту и наслаждается этим…»

Перевод Анатолия Кима я охарактеризовал бы как умиротворяющий. Мелодия, проникая в души, соединяет воедино распавшиеся времена и судьбы. Гасит ужас перед грядущим…

«И в косяке лошадей, прошедших длинным строем на водопой, и в овцах, пасущихся на склоне врассыпную, и в одиноко стоящем в стороне от отары чабане — во всей этой картине степи есть до сих пор не замеченная гармония, особое течение жизни. И равнина лежит величаво. Волнообразно колышутся, радуя глаз, верхушки трав, которых еще не касались зубы животных…»

Наконец проступает сквозь дым очага реальность.

«Он воткнул камчу за деревянную решетку кереге, разулся у порога и прошел к тору…»

«Камчу», как и «домбру», русскому читателю можно не объяснять. А кереге? а тору? Да контекст же работает! Мы мелодию слушаем. И понимаем, что происходит. Не только в закоулках аула, но в душах. В душах тогдашних. И в душах сегодняшних.

Мне легче передать это душевное состояние через стихи.

 

Жизнь проходит и пройдет,
Как и прежде проходила.
Это только перелет
М
ежду «не было» и «было».
Это лишь короткий миг –
Меж любовью и утратой,
Миг стремительный, пернатый,
Как вечерней сойки крик...

 

Поразительные эти строки принадлежат Надежде Черновой.

О ней — подробнее. Потому что откликаются во мне мотивы ее лирики. Это же мое, неизлечимое! Родившаяся и выросшая в Казахстане, Надежда хранит в своих русских стихах «ковыльный свет» предков-казаков, помня, что «казак» и «казах» означают одно: вольность! Казачья «половинка» моей русской души салютует Надежде.

И не только казачья.

 

И Куликова поля стон —
кровавый отблеск Божьей кары.
Дерутся с русскими татары —
мои родные с двух сторон.
Гремят и палица, и щит,
и Русь ордынцев атакует —
и русский дух во мне ликует,
и кровь татарская кипит…

 

Татарские гены моего недавно родившегося правнука кипят и ликуют в резонанс.

«Конечно, край света. Россия, а все же Восток!»

Евразийский дух соединяет края. Края моей души всматриваются друг в друга. Грядущее загадочно глядит через огонь новых разрывов.

«Там две войны. Пылающий Кавказ. Разруха. Стыд. Пропавшая держава. Река Времен течет по трубам ржавым и в каждом доме настигает нас. Орала переплавили в мечи, а речь родную в мусор превратили. Везде — ничьи, везде теперь — ничьи. Храм — на крови. Жилища — на могиле».

Цитирую Надежду потому, что ее лирике откликается эпика современного Казахстана. Кавказ пылает — и это обжигает нас всех. Об Украине молчу… не вынести… Не уходит боль от потерь и ужас от ожидания потерь — тот загадочный «образ человеческого бытия», который встает перед нами сегодня, в итоге и в контексте тысячелетнего опыта.

Так и обозначает тему своего сочинения Дидар Амантай (учившийся в том самом политехническом институте, от которого отшатнулся к овцам герой Есея Женисулы, и успешно окончивший университет, о котором герой Есея грезил, отшатываясь уже и от овец).

Дидар упирается (если можно упереться в разверзшуюся «пустоту») — чует ту самую безопорность человеческого существования, которая подстерегает нас во Вселенной.

Возвращаемся к философским безднам.

«Человек по сути своей является противоположностью Вселенной... Человек заброшен в бытие, он никем не защищен, за него никто не отвечает... Мы временно появились во Вселенной и не знаем, куда движемся. Мы не ведаем, что впереди… Нас ждет великая тайна. Нас настигает разочарование после каждой, казалось бы, значительной победы».

Еще?

«Самое страшное в том, что мы затеряны во Вселенной, хотя, возможно, не одиноки. Нам кажется, что Бог оставил нас, веру мы потеряли, сами очень слабы. Мы изначально одиноки. Мы рождаемся на свет в одиночестве, в одиночестве же прощаемся с жизнью».

И еще:

«Люди хотят установить контакт с Небом, но прямого ответа не получают. Небо отвечает молчанием (или, согласно Писанию, откровением, благословением либо проклятием, а их толкование не может быть однозначным). Мы не знаем, какую истину хранит в себе Вселенная. Наши попытки проникнуть внутрь Вселенной порой заканчивались горьким отчаянием…»

Отчаяние, если оно осознается, может стать путем к прозрению. Но надо дойти до дна отчаяния. Где-то тут и таится (для меня) глубинная точка мучительных раздумий наших казахских собратьев о нашей общей судьбе.

Я процитирую повесть, которую написал Толен Абдик, семидесятилетний корифей казахской прозы, озаглавивший свое сочинение «Разума пылающая война». Перевод Анатолия Кима я на сей раз не называю умиротворяющим — не та мелодия, и не тот вариант войны.

Но к делу.

«Одному лишь Богу известно…» (тут я, нераскаянный атеист, должен признаться, что Всевышнему в этой роли абсолютно доверяю.Л.А.) — так вот, «одному лишь Богу известно, — пишет Толен Абдик, — каким будет конец человечества. И когда он настанет. И по какой причине произойдет. Может быть, действительно повторится история с Ноем — будет всемирный потоп. А возможно, ничего такого не повторится. Что-нибудь другое нагрянет — и жизнь начнется сызнова от ничтожных бактерий. И вновь понадобятся миллиарды лет, чтобы появился человек с его высоким разумом...»

Миллиарды лет? Это оставим Всевышнему. Нам-то теперь как быть?

«…И все же, — продолжает Толен Абдик, — если этому миру суждено погибнуть и он доживает свои последние дни — о, как хотелось бы уйти из него в огне космической катастрофы или унесенным великой горой водяного вала, но сохранив в душе своей хоть остатки того высокого человеческого достоинства и уважение к самому себе. А не быть стертым с лица Земли как ненужный, мерзкий биологический слизняк, изживший себя изнутри, опустошенный, истлевший от смрадных миазмов собственных грехов...»

Мое мироощущение настолько перекликается с этой концепцией, что я рискну подхватить… не столько даже мысль о конце человечества, сколько о том, как нам добраться до этого конца.

Смрадные миазмы грехов неотвратимы? Допустим. Где причина? Драмы неизбежны. Почему? Я отвечаю так: периодические междоусобия и кровавые разборки возникают не от глупости или жадности исторических персонажей, дорвавшихся до власти, а от того, что их к этому толкают народы, одержимые агрессией, а агрессия эта — в природе человеческой, в характере человечества, яростно борющегося за место под солнцем. Именно эта природа фатально определяет трагические эпизоды истории.

Конечно, многое в истории зависит и от тех, кто в тот или иной момент успевает вскочить на ее «скакуна». Какой-нибудь недотравленный ефрейтор или недоучившийся отпрыск пьяницы-сапожника. От них очень многое зависит, но они за свои дела расплачиваются жизнью. А если не жизнью, то посмертной славой. Не в них причина происходящего; причина, как я сказал, — в природе человека.

И что же, этой природе нельзя противостоять?

Можно — опираясь на ту же природу, ибо природе человека свойственны и сочувствие, и сострадание, и самопожертвование… Противостоять природе зла приходится — опираясь на природу добра… а уйти от этого диалога рая с адом невозможно. Его развороты неотвратимы. И неведомы.

Значит, надо быть готовыми к любому развороту судьбы. И за свою судьбу — расплачиваться. А если не столько ты выбираешь ее, сколько она выбирает тебя: волею народа, тебя породившего, культуры, твой дух собравшей, социального круга, из которого тебе не выбраться, — за свою судьбу все равно расплачиваться — тебе. Как? Неведомо. Неотвратимо.

С формой более или менее ясно: энергия, таящаяся или взрывающаяся в людях, обретает ту или иную форму: религиозную, социальную, этническую, политическую… И это так же неустранимо, как природа, определяющая содержание этих форм.

Но неужели эту человеческую природу нельзя улучшить? Мы же в это верили…

Да, верили. Все мое поколение верило, что человека можно улучшить. В нашем варианте это называлось: построить коммунизм. Или — на первой стадии — социализм.

Драма моего поколения, ставшая горьким итогом и моей судьбы, — утрата этой веры.

«Человека нельзя улучшить, его можно только на время умиротворить», — сказал Фазиль Искандер. К этой формулировке мне нечего добавить. Абхаз, ставший знаменитым русским прозаиком, хорошо прочувствовал миф о счастливом человечестве. Были ведь попытки… из Ветхого человека создать Нового… Попытки победоносно сияют в истории духа, а природа берет и берет свое…

Русская мысль бьется над этой проблемой, как и мысль собратьев-казахов.

…И не это ли мучило и неуемного зардара, когда не давал ему заснуть ломившийся в его дом неукротимый джубаб?

 

 

 

Версия для печати