Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2013, 12

Начало - имеет место

Стихи из «самотёка»

 

 

Елена  Захарова  (Нижний  Новгород)

 

когда  уходят

когда у бетонного дома

проснутся куриные крылья

антенны завьются в ресницы

глаза заморгают из рам

тогда

из-за-бывчивой

комы

из комнат запуганных пылью

из шкафа

проклюнутся

спицы

и прочий

повалится

хлам

повалится вязаный свитер

знакомый

как мамины руки

бурчание бабушки с дедом

и папин раскатистый

чих

проклюнутся голосом вити

до школы

забытого

друга

и всем

что останется недо-

рассказанным

 

про то

как дорожка у двери

не пустит

«ты куд-куда»

и вцепится как удав

как будто совсем

не верит

 

что честно приедешь в гости

бетонные гладить

кости

глодая куриные крылья

 

по-моему что-то забыл я

ах да, ключи

 

 

 

Наталья  Мамлина  (Москва)

 

* * *

В сиянии солнечном красном

Мы плачем и плачем о разном,

Как сталинский правнук и бутовский.

В бессонную ночь уходя,

И Млечным Путём не укутаться,

И ветер не греет… Хотя…

 

В сиянии солнечном белом,

Где звёзды мешаются с пеплом

Едва отгоревшего ужаса,

Там тот до спасения рван,

Чей дух возлетает и кружится

Над пропастью русского рва.

 

 

* * *

Любить наш город, где мои могилы

На русской и еврейской сторонах,

И не уехать, что бы ни манило,

И кто б ни звал, навязывая страх

Остаться здесь. А где ещё остаться?

А где ещё спасаться от невзгод

За годом год? От чужеземных станций

Уносишься всем сердцем, и восход

Сияет дома. Сталкерская Зона —

Мой Третий Рим, храни меня от злых,

Влеки меня своим старинным звоном

Со всех углов — со всех кругов — земных.

 

 

* * *

Кто захочет свой дом проливать через край —

Уходить навсегда, постояв на ступенях?

 

Затуманная даль, обещание дай,

Что отныне не будет нужды в наступленьях,

И в моей стороне, где цветы по весне,

Проржавеют винтовки, стоящие в козлах.

 

Я уставший ребёнок, как впрочем, и все,

Кто себя почитают за храбрых и взрослых

И живут эту жизнь за зигзагом зигзаг,

Запасаясь терпением, будто бы снедью.

 

…Ветер воет, молчат и чернеют снега,

До цветущей весны остаются столетья.

 

 

* * *

Помоги мне в моём намерении:

Никогда не зайти в тупик,

Сторонящийся лицемерия,

Несговорчивый мой язык.

Ты и родина, ты и нация,

И тебе ли не знать, тебе,

Кем небесная интонация

Умерщвляется в суете.

Честный с честными, ясный с ясными,

Без лукавства и без подмен,

Помоги мне своими язвами,

Изболевшимися по всем.

 

 

Дмитрий  Ларионов  (Нижний  Новгород)

 

Двое

Когда ты был с ней — наступало утро.

Проснулась — ни о чём не спросила.

 

Ты мог рассказать обо всём. Поминутно.

Перечислив глаголы. В полотна

Текстиля завёрнуты были.

 

Иначе нельзя. Смотря друг на друга,

Изредка — в комнатный угол,

Отвлекаясь на окна —

 

Снова любили.

 

 

Шественник


Начало — имело место. И отцы уронили семя.
Матерясь — выпекали сдобу. 
Глиняное тесто. Появление человека. 
А после — в прорубь... 

Дорогу — завтра. Надета обувь. И сена запах
В
дуге аорты /щекочет сердце/ — набрал и замер.
Просрочил юность. В тебя глазами смотрело небо. 
Над суходольным лугом ветра ходили. 

И ты не слышал. Просил лишь яблок. Для той, что будет —  
Немного лилий. Влекомый веком — не стал героем, 

Собой — на трассе, ходьбе — не строем. 
Лишь человеком.

 

 

Детство

Детство. Многое было ярче.

Положим — немые сны. Такие видывал мальчик,

в отличие от остальных, его — имели окрас и запах.

Неведомый ныне простор.

 

И плоскость не знала парабол,

тепло — киловатт. Притом — в детстве многое было ярче

/вижу со стороны — на цыпочках маленький мальчик.

Скрип половиц избяных…/.

 

 

Антон  Васецкий  (Екатеринбург)

 

Ноябрь

Пассионарии не нужны. В силе пассив.
Это эпоха тотальных несовпадений,
где за каждой улыбкой скрывается нервный срыв,
а глаза, как паштет, размазывают по тени.

Ты не чувствуешь рук и, по сути, не знаешь страны,
где живёшь, как и той, где когда-то родился и вырос:
раздирая в кровь щёки и губы до самой десны,
ветер уничтожает любую ненужную сырость.

Жизнь в столице — не способ уйти от щемящей тоски, —
понимаешь некстати в забитом, как гроб, переходе,
избегая прямых попаданий в чужие зрачки,
игнорируя то, что двубортное снова в моде.

Повторяя маршрут, проведённый другой лимитой,
словно белка в кольце заколдованном, с веток на ветки,
заметаешь следы, постепенно сливаясь с толпой
и жалея, что не убежать из своей грудной клетки.

 

Февраль

Тебе это тоже снится. Молчи, я знаю,
что значит гонять ноли в голове, а утром
лечить глаза потемневшей заваркой чая,
стараясь не думать о том, что зима абсурдна.
Ведь белое — это не больше, чем наносное,
когда красноту сбивает лишь только чёрный.
А веки вскрываются медленно, как обои
отходят от стенки у потолка в уборной.

 

* * *

Бабка Зоя проснётся от стука капель,
падающих из крана в чашку с остатками молока.
И услышит, как молодой поэт из Екатеринбурга чеканит сверху шаги,
размышляя, насколько красит кафель
выпотрошенная рука,
и раскрепощают ум выбитые мозги.
Это пошло не в меньшей степени,
чем говорить с собой, полагая, что в этот момент
за тобой следит дьявол, а, может быть, даже Сам.
Но молодой автор мечтает, чтобы при обработке в сепию
даже самый неинтересный фрагмент
его жизни давал фору тысячам кинодрам.
Главное — выбрать нужный способ
и совершить всего один правильный шаг,
не оставляющий сомнений в авторских честности и чистоте.
Это значит — убить в себе особь,
причем убить её так,
чтоб успеть высказать те самые мысли и слова самые те.
Высказать, находясь вовне,
уже по ту сторону круга,
и при этом не оказаться раздавленным между строк.
Бабка Зоя умрёт в тишине,
а поэт из Екатеринбурга
сядет за стол и напишет очередной стишок.

 

 

Ольга  Аникина  (Москва)

 

 Баба Маша

«Когда одна — не страшно. Легко, когда одна...»
Слепая баба Маша шагнула из окна.

И медленно летело поверх кленовых крон
её слепое тело над маленьким двором.

Летело над подъездом, над вывеской «Продмаг»,
и было интересно понять — как это так,

что означает этот неведомый полёт?
...удушливое лето, восьмидесятый год,

и запах жжёной каши... и детская вина...
и в небе — баба Маша, летит, совсем одна.

 

Борька

Мне Борька вынесет
                   велосипед,
а я ему — горсть  конфет.
У Борьки  —   бабка
              и старый дед,
а мамы, наверно, нет.

Вот мой балкон, вот его балкон. 
Мне есть с кого брать пример:
и я пропеваю слова, как он, 
и смачно картавлю  «р»,

и слушаю россказни про царей,
что жили давным-давно,
а Борька ждёт меня
у дверей
и палкой стучит в окно, 

и дома ещё мне влетит не раз,
за «р» и за  маме лошн…
«Вас нит а хаваан
                 фар майн харц?..» —
Да разве ж теперь поймёшь

А
Борькина бабка  (она седа,
и в чёрных глазищах — лёд)
твердит, что уехал он
навсегда,
но бабка, конечно, врёт,

нет той земли, ни морей, ни гор,
оплавленных на жаре…
И Борька выйдет ко мне во двор.
Я жду его
во дворе.

 

 

Матвей  Раздельный  (Владимир)

 

Стихотерапия

                                  Варламу Тихоновичу Шаламову

Стихотерапия

это когда кашевары

не берутся за своё дело,

а садятся на нары

и затравленное своё тело

бросают в хибары,

бараки и изоляторы.

И не по матери,

а по оставленной совести

слагают стихотворения,

вместо повесток — повести.

До удовлетворения,

а не удовольствия твари,

паразитирующей в этой хибаре.

Когда деятели искусства,

заброшенные в крапиву,

не избегнувшие искуса,

предпочитают к пиву

чистые руки и спокойное сердце,

не вздрагивающее при дверцы

захлопывании сквозняком,

когда не закостеневает ком

в горле,

от нетронутости прогорклом

и раздавленном, расплавленном

у печи пламенной.

 

 

Апельсиновые  груши

Нескончаемый поток душ:

они везде. Да и только.

Невосстановимый сок — груш;

жизни дольки.

 

Апельсин как будто бы. Песнь

здесь — никогда. И все души:

съедобные лампочки — есмь:

те же груши.

 

Нераздельно — внутри себя;

снаружи — всегда отдельно.

Мы — апельсиновая земля!

Грушам внемля.

 

Сочный хруст — и сок по губам.

Не по твоим, ты не бойся.

Жизнь всю учимся: по складам.

Приклад: стройся!

 

Звон и вспышка — перегорел!

Или с дерева — сгнил! — грушей.

Непробиваемый предел:

тела-души.

 

 

Нулевой псалом

Бактерицидный лейкопластырь

дезинфицирует порезы.

Спаси, Господь, сохрани, мой Пастырь,

меня преследуют психофрезы.

 

Они хотят поразить мой разум,

сделать пустым и одногранным.

Но не могу я принять всё сразу,

мой мозг — сынок параллелограмма.

 

Чудо — дочурка всех несчастий,

только земного производства.

Бактерицидный тот лейкопластырь

дезинфицирует лишь уродство.

 

Верю-не верю. Бой нетрезвый

на протяжении столетий.

Главное — верить не в то, что мерзко,

а в то, что чистой любовью светит.

Верить и быть за веру в ответе.

 

 

Версия для печати