Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2013, 10

Водителям горных троллейбусов

Повесть

 

Василькова Ирина Васильевна, родилась в Москве, окончила геологический ф-т МГУ, Литературный институт им. А.М. Горького и ф-т психологии УРАО. Стихи, проза, пьесы публиковались в журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Мир Паустовского», «Современная драматургия». Преподает литературу в московской Пироговской школе, руководит детской литературной студией «19 октября».

 

 

 

Проламываясь через заросли каких-то тростников, оказываюсь на краю — внизу серпантин автомобильной дороги, еще ниже Аламедин петляет по дну долины голубым шнуром, на другом склоне — оранжевые обрывы, овраги и урочища, за ними острые хребты, как штормовые волны, вздыбленная орогенезом суша с вечными снегами на горизонте. Косматые рваные облака мечутся в небе, волоча по земле хвосты синих теней, панорама горной страны дробится на осколки, вспыхивая дополнительными деталями и объемами.

Ууу! Киргизия! Как я здесь оказалась?

 

 

Справка

Контора называется СЭС. Битый час проискала ее среди заросших тополями пятиэтажек. Но трамваи в переулке звенели счастливыми голосами детства, а клейкие листья пахли радостью, так что я и не злилась особенно. Контору показал трамвайный водитель — солнце золотило неказистый домик, похожий на трансформаторную будку без опознавательных табличек. Оцинкованная дверь, три раскрошенные ступеньки — и все.

Третий час утешаюсь созерцанием полоумной очереди. Напротив красавец. Седобородый шкипер. Или киноактер. Пялится. Хочет пригласить на чашечку кофе? Наверняка расскажет что-нибудь интересное. Люди с такой внешностью просто обязаны увлекаться слаломом на Хан-Тенгри или рафтингом на Замбези. Что он тут делает? Прививается от экзотической заразы перед очередной экспедицией? Наконец шкипер ныряет в щель кабинета — слышно, как громоподобно трубит монументальная дама, он отвечает виноватой скороговоркой и вскоре выскальзывает наружу, прижимая к груди белый листочек. Моя очередь.

Стою перед нахмуренной особой в крутых кудрях — на голову выше меня, халат трещит на арбузной груди, очки отсверкивают синим, прямо аллегория Медицины. Объясняю, что мне нужна справка об отсутствии в квартире инфекционных заболеваний — последняя из двенадцати, которые требуются, чтобы положить отца на месяц в больницу. Чем болен? — строго вопрошает дама. Объясняю: ничем, старость, Альцгеймер, но от этого не лечат, кривится дама, ну да, знаю, но обещали поколоть витаминами, подкрепить, ну-ну, презирает меня дама, хотите сплавить старика в чужие руки, много вас таких, никакого чувства долга по отношению к родителям, и вообще откуда я знаю, что вам нужна справка, и есть ли у вас направление, а без направления я не обязана… бу-бу-бубу-бу-бу… Тупо смотрю вбок, на не политые горшки с унылой «щучкой» и неизменным хлорофитумом. Интересно, какой диверсант занимается подбором растений для медицинских контор? Почему выбирает именно такие, сгущающие уныние? Дверь неожиданно приоткрывается сквозняком — коридорная очередь, вытягивая шеи, сканирует теткин монолог, извлекая из него свою эфемерную пользу. Достаю список. Двенадцать позиций, напротив одиннадцати галочки уже стоят. Но эпидемиологическая дама непреклонна, ей требуется направление по форме такой-то. А место в больнице зарезервировано на послезавтра, и если я не успею… в общем, наворачиваются слезы, на которые аллегория Медицины смотрит с утробным наслаждением и, упившись властью, на кресле-вертушке оборачивается к шкафу. Папка извлечена, пыль сдута, отметка сделана, справка выписана. Победа.

— Можно вас?

Ага, у оцинкованного выхода поджидает шкипер. Хочет познакомиться? Неужели мысль материальна и я домыслилась до совместного кофепития?

Нет, гораздо проще. Он, видите ли, из-за двери все слышал. У него тоже неадекватная старушка-мама. Варит ей кашу, куча денег уходит на памперсы, спать не дает, и с работы его скоро выгонят, и деньги кончились… ааа!!! Все понимаю, человеку поделиться не с кем, а тут — оп! — сходные проблемы! И вот, весь в истерике, красавец-мущщина тащится за мной до остановки и живописует, как старуха его достала. И чем больше живописует — тем больше его бьет нервная дрожь. Видимо, подобные испытания мужикам даются тяжелее. Вот тебе и кофе. Слушаю и киваю — может, человеку и полегчает.

— Удачи вам! — запрыгиваю в трамвай и машу рукой.

Он смотрит вслед глазами больной собаки и вовсе не кажется таким уж кинематографичным.

 

 

Гиперкомпенсация

Раньше не вдумывалась в слова молитвы о «кончине мирной и непостыдной».

Может, все неправильно живут, пряча глаза и ни о чем таком не думая. Самый большой дефект нашей цивилизации. Не выспалась, в глазах все плывет, оттого «дефект цивилизации» слипается в «дефекацию»…

Именно. Пришла с победной справкой домой. В квартире пахнет ужас-ужас, отец на полу — упал с кровати, до туалета не дошел. Видимо, давно лежит — белый как мел, руки ледяные. Стонет. Постельное белье стянуто на пол — цеплялся, пытался подняться. Перекатила на клеенку, отмыла, переодела. Теперь поднять на койку. Сажаю, прислонив спиной, влезаю на кровать, продеваю под мышки жгут из простыни и тяну вверх. Получилось, хоть и не сразу.

Ну вот. Выпил чаю, угрелся и заснул.

Сижу и думаю о «непостыдной». Удручает не физическое — горшки-пеленки, перетаскивание в ванную и обратно — а психологическое напряжение: когда видишь, что боевой офицер, атомный физик, да просто красавец-мужчина превращается в бессмысленное существо.

Психика разумно устроена — когда нет сил, летит предохранитель. В моменты непереносимого стыда, как сейчас, у отца отключается разум — он делается жалким, хнычет, лепечет, а после ничего не помнит.

И мне стыдно — будто я не должна видеть его стыд.

Будто я виновата. Будто мне самой ничего подобного не светит в восемьдесят пять.

Зато потом у него гиперкомпенсация — требует, обвиняет, грозит. Это он-то, который за всю жизнь и мухи не обидел...

Ага, проснулся. Кричит, чтобы я срочно бежала в аптеку за витаминами, от которых он сразу выздоровеет. А если не побегу — то я змея и кровопийца.

С больницей тоже его идея. По радио услышал — есть такая, бывшая «старых большевиков». Какая-то у них двухмесячная реабилитационная программа для стариков. Хочу туда, я что, не заслужил? За соломинку хватается. Поспрашивала — говорят, неплохая. Не лечат, конечно, но в порядок слегка приводят, да и домашним дают передышку. И не так дорого. В общем, решилась.

— Пап, обедать?

— Пошла к черту, раз в аптеку не идешь!

Изображаю, что ушла, хлопая дверью — все равно он ничего не видит. Через пять минут снова хлопаю.

— Пап, принесла! Теперь обедать будешь?

— Теперь буду.

Даю витамин — этих витаминных коробок уже полдесятка на столе, потом подношу ложку с супом. И вдруг:

Дура! Не то купила! Неправильные! Тьфу на тебя! — выплевывает желтый шарик, неожиданным взмахом выбивает у меня ложку, тарелку, горячий суп льется на грудь, на чистую постель…

Ааа! Я обжегся! Подуй!

Опять сжался, маленький, несчастный.

И мне опять стыдно.

 

 

Все будет хорошо

Больничному коридору полагается быть унылым, но этот и вовсе тусклый. Два крыла здания, построенного буквой П, сдерживают солнце, даже летом воздух в отделении сероватый — то ли туман плавает, то ли дым, то ли строительная пыль из дальней палаты, где два узбека крушат стенку отбойными молотками. По коридору бродят люди-тени, тихо шаркая, шурша, шелестя сухими, изношенными, почти прозрачными оболочками. Старики, старушки — отделение геронтологии общее, без всяких стыдливых М и Ж. В таком возрасте чего церемониться — пусть сидят на соседних горшках, как в детском саду. Бродящих старушек больше — не хотят лежать, из последних сил пытаются пересилить судьбу, ожить, цепляются, тянутся вверх. Вот одна, с бессмысленным выражением выпученных глаз, снова учится ходить — приволакивая обе ноги, шатаясь и опираясь на трость с четырьмя опорами. Никому не видимый героизм, мучительно закушенная губа и тупое улиточье перемещение вдоль длинного ряда палат. Возможно, воля у нее тверже, чем у покорителей Антарктиды, но кто здесь оценит?

На дерматиновой кушетке, здешней лавочке, квашней расплылась деревенского вида бабка — фланелевый халат, серый платок, обрезанные валенки. Рядом примостилась седая леди в сиреневой пижамке и кокетливых тапочках. В той жизни они, может, и не удостоили бы друг друга даже презрительным вниманием, здесь же никак не могут наговориться, и просторечие одной, сталкиваясь с филологической утонченностью другой, высекает стиль, которому позавидовал бы иной писатель.

О детях, о детях — о чем же еще? Все здесь тоскуют о детях — включая совсем полуживых. Та, что в валенках, жалеет, что аборт сделала в восемнадцать лет, осталась бездетной, а та, что в пижамке, утешает — ааа, какая разница, что есть дети, что нет — все равно в итоге остаешься одна.

Ничего нового никто не скажет, ничего интересного не произойдет.

Боже, как здесь можно работать? Выдерживать этот запах, этот ужас, это смирение перед неминуемым, безвыходное ожидание финала, зеленоватую полуживую плоть?

Отец отказывается вставать с постели — напуган последним падением. После переезда в больницу был плох, ничего не понимал. Вчера опомнился и сказал, что даже нравится — много медсестричек, все заботливые, памперсы меняют по десять раз на дню.

Вот такая мне вышла передышка. В припадке авантюризма сажусь в самолет и лечу в киргизский город Бишкек — абсолютно без цели и без смысла. При этом чувство испытываю сложное — с одной стороны, придти бы в себя. С другой — больно оставлять отца на чужих людей. Хотя уверяют, что уход прекрасный, кормят с ложечки, моют и все такое.

— Но он слепой совсем!

— Вы не волнуйтесь, Лариса Петровна! — улыбается симпатичная докторша. — Все будет хорошо. И не таких поднимали. Вот увидите. Ходунки наденем. Эти такими же были — и вон, по коридору ходят. А вам тоже отдохнуть надо!

Всю жизнь считала, что за родителями буду ухаживать сама. Неожиданно оказалось, что ресурсы организма не беспредельны. Но эти люди чужие. А если они не понимают, что проблема у него не в ногах, а в голове? Но все же — профессионалы-геронтологи… А вдруг?

…ну-ну, кивает аллегория Медицины, хотите сплавить старика в чужие руки, много вас таких, никакого чувства долга…

Ох!

 

 

Этнографическое

Почему в Бишкек? А случай подвернулся.

Спасибо «Одноклассникаму». Не виделись с Петькой лет тридцать, и вдруг нашлись. В десятом классе, сидя на последней парте у окна, веселились, наблюдая, как на детской площадке ясельная группа отнимает друг у друга ведерки и совочки. Теперь известный сейсмолог собирается в Киргизию на международный симпозиум. Мой бледно-зеленый вид кажется ему неправильным и требующим немедленного вмешательства. Мысль прогулять подругу детства по отрогам Тянь-Шаня материализуется в самолетный билет. Положилась на волю обстоятельств. Мироздание не препятствовало, даже помогло собрать двенадцать справок.

Расслабляюсь в самолете «Киргизских авиалиний». Хорошенькие узкоглазые стюардессы разносят напитки. Кофе не предусмотрен, зато чай наливают из облупленного эмалированного чайника фасона 50-х годов.

Рассматривать землю в иллюминатор — из любимых занятий. Чем ближе к цели, тем пейзаж грустнее — казахстанские сумеречные полупустыни с блюдцами соляных озер. Приземляемся в темноте. Научных сотрудников загружают в «уазик», и мы несемся по ночному шоссе. Оно обсажено деревьями, за которыми печально сквозят пустыри. Сидящий напротив старый академик с отчаянием начинает рассказывать. Какие здесь были поля, чем только не снабжали столицу! А теперь — ничего. Он и не видит меня в темноте, но нужно выговориться, голос как ручей, как тоска, как слезы. Родился и вырос на этой земле, много лет возглавлял научный институт, пока не распался Союз и не вышел негласный приказ — наукой должны управлять люди коренной национальности. Пришлось уехать, основал научную школу в России, но жизнь, и детство, и юность, и могилы родителей — все здесь.

Кой-Таш. Ну вот, приехали. Шофер выволакивает чемоданы, объясняет, что на научной станции (на горе) гостиница переполнена, поэтому некоторым придется жить здесь (под горой). Отель поражает шикарным мраморным вестибюлем. Роскошный зеркальный лифт. Две девушки на ресепшене — белые блузки, модные стрижки.

Но внимание, не расслабляться!

Проблема номер раз — в номере никаких удобств. При европейских-то ценах! На этаже полумрак — пробираясь к туалету по сумеречному коридору, натыкаюсь на сонную девицу и пытаюсь уточнить маршрут. Девица в ужасе шарахается, это американская геологиня, не понимающая по-русски и глубоко травмированная варварскими обычаями — необходимостью шастать по ночам. Слышно, как на другом этаже Петька громко сражается с администрацией, пытаясь вытребовать стол, чтобы пристроить ноутбук. Испуганные киргизские барышни долго не понимают, потом отпирают дверь подсобки с кучей покалеченной мебели. Бери что хочешь!

Не найдя в номере шкафчика для одежды, кидаю вещи на чемодан и проваливаюсь в сон. Снится, что лечу с ледяной горы. То и дело просыпаясь, не могу понять, почему простыня сползает с кровати, причем вместе со мной — утром обнаруживается, что с нового матраса просто не догадались снять полиэтиленовую упаковку. Приходится вспарывать полиэтилен маникюрными ножницами. Непонятно, куда этот объемный ком теперь девать — никаких мусорных корзинок. Бросить, что ли, прямо в коридоре?

Балкон выходит на унылый бурый склон, по которому муравьино ползают овцы и коровы. Пройдясь по этажу, обнаруживаю холл с огромным не работающим телеэкраном. Еще висят постеры — узкоглазые красавицы рекламируют меха и этнические украшения. Здесь задерживаюсь — не с курьезов же сервиса начинать знакомство с новым ландшафтом, знакомство с этнографическими типами важнее. Лица девушек поражают странной негармонической красотой, они грубее знакомых мне узбекских или таджикских, но гораздо разнообразнее. В некоторых проскальзывает что-то монгольско-бурятское или тувинское (может, мне просто примстился настойчивый ветер с востока?). Надвинутые на лоб меховые шапочки и многоэтажные серьги соответствуют типу лица, и я замираю — надо почувствовать здешнюю луноликую эстетику, поймать стиль, ноту, дыхание.

И еще о бытовых мелочах.

Представления хозяев киргизского сервиса об удобстве и функциональности настолько простодушны, что им в голову не приходит привинтить на стенку в душевой крючки для одежды — видимо, ее полагается складывать прямо на мокрый пол или нестись на помывку голышом через весь этаж. Поставить в номер стол или стул тоже не догадываются, зато ковер присутствует непременно. Впрочем, милые люди и стул дадут, если попросишь — только не понимают, зачем. Традиции многовекового проживания в юрте? Но никаких юрт в окрестностях не видно — обычные домики. Может, у них внутри домиков спрятаны юрты? Я выпросила целых два стула — выставила на балкон, будем курить и любоваться закатами.

Манера подавать на стол одну тарелку салата на двоих привела в неадекватное состояние двух американских геофизиков — бедняги не могли понять, почему за свои деньги они не могут получить каждый по отдельной тарелке! Киргизы тем временем смотрели на них, как на придурков — не могли взять в толк, для чего этим людям так много растительной пищи.

Темпераментные итальянцы устроили скандал из-за отсутствия туалетной бумаги и даже накатали телегу на дежурную администраторшу (ну прям как дети
малые — свою возить надо!).
Расстроенная, она горько жаловалась мне на их двуличность — ведь при всем при том они ей так мило улыбались! Но моей просьбы разбудить меня в полпятого к самолету девушка искренне не поняла — зачем ей так рано вставать, если она вторые сутки не высыпается.

А говорят все местные жители по-русски, и надписи везде русские — ей-богу, чувствуешь себя как дома.

 

 

И возлюбленный Аламедин

Пошли вкушать гостиничный завтрак. У официантов обоего пола дресс-код, белый верх, черный низ — претензия на международный стиль. Все молодые и худые, многих можно назвать красивыми. Мне кажется, среднеазиатская красота сильно выигрывает на белорубашечном фоне, а вот пестрое и цветастое делает смуглые лица грубыми. Элегантно обслуженные, получаем… по блюдцу манной каши и ломтику хлеба. И еще несут большой чайник, в котором плавает одинокий пакетик зеленого чая. Мне смешно, а Петька звереет. Спрашиваем у робкой девушки, есть ли поблизости магазин. Ну да, есть, совсем близко, километрах в пяти. Возникает подозре-ние — а не живут ли тут все впроголодь? Рано утром с балкона видела двух маль-
чиков — выходили через заднюю дверь кафе, прижимая к груди пакеты с кусками хлеба. Хочется думать, что просто собирались побаловать своих лошадок.

С утра никаких заседаний, идем знакомиться с окрестностями. Ослик чешется о придорожный столб. Через дорогу — безлюдный отель с небольшим парком, тоже безлюдным. У парка свое выражение лица — изо всех сил старается выглядеть культурным объектом. Скучает без воды бассейн, облицованный кафелем с греческими меандрами — на дне сухие листья, шишки, сор. Торчат голубые елки, вдоль арыка с мутно-бирюзовой водой рдеют кусты роз, плакучие ивы свисают в поток, скамейки-качели увиты диким виноградом. Красным песком засыпаны пустые теннисные корты. В центре странное сооружение — синее мозаичное яйцо в два человеческих роста, разрисованное знаками зодиака — дань общекультурным стереотипам. Но где же национальный колорит? Интересно, у киргизов существует своя космология? Или это и есть их космическое яйцо? Спросить не у кого.

Над арыком крытая беседка на столбах — отдыхать над прохладным ручьем в жару, наверное. Через пару дней наблюдаю из отеля — в беседке степенно прохаживаются мужчины в черных костюмах, а среди них хрупкая принцесса в чем-то длинном нежно-желтом. Оказалось, китайский посол с супругой и гостями, пикник у них.

Проходим парк насквозь — а там шум, там речка Аламедин мчится по камням, то разделяясь на струи, то сплетаясь, и когда стоишь на мосту — ледниковой стужей веет от голубовато-серой непрозрачной воды. Не речка — поток, в мужском роде. Это на русской равнине речки, а здесь — кипящий ледяной богатырь. (Неужели так и буду всю жизнь влюбляться в географические объекты?)

Через мост — местные варианты шести соток. Ступенчатые садики лепятся к выпуклостям рельефа, стены из речных валунов, заборы из подручных материалов — спинок кроватей, арматуры, проволоки, рельсов. Совсем недавно в окне подмосковной электрички мелькали такие же коряво огороженные участки, ныне пережеванные неумолимым прогрессом. Пенится поток, вылизывая до глянца каменные глыбы. Как безупречно прекрасны вода, камни, небо — как жалко и отвратительно ржавое искореженное железо!

Людей в проулках нет — видимо, сюда бишкекские труженики приезжают только на выходные. Всех будто сдуло таинственным ветром, и теперь воцарилось безветрие, пронизанное чувством опасности, как у Стивена Кинга. На одном участке вижу женщину со шлангом. Прошу разрешения посмотреть местные розы, но хозяйка не расположена общаться, несмотря на все комплименты розарию. Русская, с седой завивкой — почему-то кажется, что бывшая библиотекарша — но гримаса выражает подозрительность и желание, чтобы чужаки быстрей отсюда свалили. Мы ей пришельцы, мы из отеля, как из инопланетного корабля. Почти ксенофобия.

Какая-то странная цепкость зрения. Ау, я не во сне? Еще вчера была Москва. Но во сне все дрожало бы многослойно и объемно, как в толще воды, а здесь резкая отчетливость всего, от муравья до дальних гор. Можно потрогать шершавую стену или уколоть шипом палец — убедиться в материальности. Поднимаемся на каменистую гривку. Под нами садики, ниже — красная крыша нашего псевдоевропейского шале, а посмотреть вверх — на склоне дрожит мираж призрачного города с миниатюрными дворцами, куполами и полумесяцами — местное кладбище. Бежит по гривке грунтовая дорога, втягиваясь в соседнюю долину — а там, в перспективе, зеленые склоны становятся все голубее и все теснее, и взгляд упирается в дикий, ослепительно снежный пик.

 

 

Субкультура

А вот и земной рай. Научная сейсмологическая станция РАН около Бишкека — единственная, сохранившаяся за пределами России (такая же в таджикском Гарме была разгромлена в ходе межклановых столкновений). Лет десять назад здесь возник Международный научно-исследовательский центр.

Станция — на высоте 1700 метров, тридцать лет назад здесь был лысоватый холм, джайлоо для киргизских овечек. Теперь — научные и жилые здания. Сотрудники посадили деревья, развели цветы, вымостили дорожки, разбили парк — стало похоже на курортную зону.

Про людей особо. Если наука — это своя субкультура, то комплекс наук о земле — субкультура еще более специфическая. Ух, какие кадры! Фанатическая увлеченность, неиссякаемый оптимизм, отсутствие патологической депрессии и эмоциональное здоровье. Люди занимаются настоящим делом! Вот она, реальная метафизика счастья!

Пока Петька общается с коллегами и готовится к докладу, брожу с фотоаппаратом по задворкам территории, проникаясь ощущением места. Какие-то строения, между ними снуют люди, занятые делом — тут автопарк, там тащат баллоны для газосварки, здесь тарахтит движок. Пытаясь найти площадку для съемки, проламываясь через заросли каких-то тростников, оказываюсь на краю — внизу серпантин автомобильной дороги, еще ниже Аламедин петляет по дну долины голубым шнуром, на противоположном склоне — оранжевые обрывы, овраги и урочища, за ними острые хребты, как штормовые волны, вздыбленная орогенезом суша с вечными снегами на горизонте. Косматые рваные облака мечутся в небе, волоча по земле хвосты синих теней, отчего панорама горной страны дробится на осколки, вспыхивая дополнительными деталями и объемами.

Аж дух захватило.

Почему мы так любим смотреть сверху — с гор, башен, верхних этажей? Что-то распахивается, раскрывается, что-то освобождается, мы думаем и чувствуем уже иначе. А когда спуск — горное ущелье, или тесная улица, или узкий коридор — мы сворачиваемся, поджимаем ноги, скрючиваемся эмбрионом — и кто мы тогда? Или каморка, будка, чулан, тюремная камера, больничная палата. Клочок неба в зарешеченном окне не спасает — никакого объема, просто синий лоскут, ему не хватает линии горизонта, чтобы стать трехмерным. Говорил же Айтматов: «Если правда, что душа после смерти переселяется во что-то... хотелось бы мне превратиться в коршуна-белохвоста, чтобы летать и глядеть не наглядеться с высоты на землю свою». В те дни Киргизия прощалась с Айтматовым. Как он и хотел, его похоронили по мусульманскому обряду недалеко от Бишкека, в мемориальном музее «Ата-Беит», рядом с могилой отца и еще ста тридцати семи человек разных национальностей, расстрелянных в годы репрессий.

Вспомнила, как однажды в Киеве меня пригласили в гости — в знаменитый «Замок Ричарда», на откосе над Андреевским спуском. В те времена он был еще жилым домом. Нас ждала самая верхняя, совершенно экстремальная квартира — вход не из подъезда, а прямо из воздуха, только пройти по узкому навесному мостику. Вы бы попробовали сделать это зимой! — смеялась хозяйка. Восхищало все — нестандартная планировка, стеклянный потолок в кухне. Но главное — балкон. Вышла и задохнулась от открывшейся панорамы — Днепр сверкал внизу, и далеко-далеко видны были заднепровские дали.

— Видеть такой пейзаж каждое утро — становишься совершенно другим человеком!

— Именно поэтому я и переехала. Провернула дико сложный обмен и теперь — здесь.

У нее за спиной осталась какая-то травма — развод или что-то вроде, я не стала любопытствовать. Понятно, что это была ранозаживляющая квартира.

И здесь — в том же духе.

Выдираясь из зарослей обратно, натыкаюсь на тетку в сатиновом рабочем халате, с метлой. Сказать, что смотрит недоуменно — это ничего не сказать, поэтому я начинаю почти оправдываться.

— Красота у вас тут! Не оторвешься!

— Понимаю, — усмехается. — Я один раз пыталась уехать. Вышла на пенсию, решила — вернусь в Россию. Год без гор выдержала — и назад.

И опять думаю: видеть это каждый день — вот вам и другой менталитет!

Я не только про сатиновую тетку, я про всю прекрасную Киргизию.

 

 

Прекрасная Киргизия

Мы забыли, что природа — не только фон жизни нашей, а силовое поле, которое сгущает человеческую суть, дает энергию и просветляет. Экзистенциальный культуролог Георгий Гачев называл природу мистической субстанцией. Ее нельзя включить-выключить, она постоянна как формирующий нацию фактор. Природа разная — и народы разные.

И как же прекрасно выразился Гачев: «возлюбленная непохожесть»!

Только тем здесь и занимаюсь, что этой непохожести внимаю. Отправляюсь исследовать Аламединское ущелье. Табун рыжих коней в лоб штурмует крутой склон, поднимает тучу пыли — красивые животные, пружинные сгустки энергии. Возможно, это в них киргизский национальный дух. А возможно, в неведомых цветах — сотни белых султанов дрожат на длинных стеблях, пронзив суровую каменистую почву. Потом уже в справочнике нашла — эремурус.

Дорога вьется по склону, а внизу, в долине, меж беспорядочно расставленных юрт медленно бредут две маленькие фигурки, старик с палочкой и старушка в национальной одежде. Едва переставляют ноги, поддерживая друг друга, и нежно-розовый шелк на ней кажется невероятно трогательным.

Разгадку народа всегда пытаюсь искать именно в женщинах — они связаны с природой первобытной дремучей силой. У оседлых азиатов все понятно — сиди на женской половине дома и не вылезай, чтобы не попасться на глаза чужим мужчинам, отсюда все эти абаи, паранджи и прочие маскировочные средства. А вот женщина на коне не может носить паранджу — это крайне неудобно. Кроме того, в юрте нет никакой женской половины. Суровый кочевой быт приучает к труду совместному и нелегкому, а привычка ездить верхом — к вольнолюбию и непокорности. Внутренне, по крайней мере, должно быть так — а внешне оно может выглядеть и по-другому. Есть степные, «горизонтальные» варианты кочевниц — казашки, монголки, бедуинки, а здесь добавляется еще и вертикальная составляющая — дочери гор.

Тянь-шаньская горная страна, как все современные области орогенеза, буквально горит под ногами. Плакаты на симпозиуме изображают разбитую на блоки земную кору, испещренную стрелками — видно, что здесь каждый блок не только движется, но и вращается. Представьте, что вы сидите на битой тарелке, которую кто-то толкает снизу, да еще крутит. Еще одна специфическая грань менталитета — фатализм — должна вырабатываться, когда в любую минуту может тряхнуть, да как! Кстати, юрта — идеальный в этом смысле вариант, дом не рухнет, и хозяев не пришибет. Зато пришибить могут камни, селевые потоки и прочие конвульсии окружающей среды.

Давешний академик рассказывал, как летел на вертолете во время Сусамырского землетрясения — видел поверхность земли, ходившую волнами, сиреневое свечение и похожие на молнии электрические разряды: пьезоэлектрический эффект кварцсодержащих пород или ионизированный газ, выходящий по разломам. Мало трясучки — еще и высокое напряжение! И вот такая земля у народа под ногами. Веками ходят-бродят силовые потоки, завязываются в узлы. Нынче если произносишь слова «энергия» или «поле», тут же набегают бравые гуманитарии и записывают тебя в мракобесы-эзотерики. Хотя поле — реальность, всего-навсего одна из форм материи.

Суммируем исходные данные: наэлектризованная земля, горный ультрафиолет, радиоактивность, жесткий континентальный климат, перепады высот — вычисляем национальный характер. Должен быть как кремень.

А на вид — милые, доброжелательные люди. Немного робкие, даже застенчивые. И угостить всегда готовы — правда, с национальными блюдами мне не шибко повезло. Гуляем с Петькой по дороге, а ветер страшный, с ног валит, пыль закручивает столбами. На обочине потрепанный «жигуль», на капоте клееночка парусит, прижатая камнями, бутылки-стаканчики, и местные жители, сильно стесняясь, приглашают выпить с ними водки за русско-киргизскую дружбу. Это работники нашего кафе, и они нас узнали, и русских ну прямо так любят — словом, почему бы и нет? Один нюанс — в качестве закуски на клееночке стоит одно-единственное блюдце с белым-непонятно-чем, и меня упрашивают закусить местным деликатесом — курдючным салом. Беру кусочек и… Момент был в некотором роде политическим — выплюнуть субстанцию было так же неприлично, как запятнать межнациональную смычку. Пока киргизы доброжелательно глазели мне в рот, Петька незаметно выплюнул отраву в кусты. Весь последующий день я жестоко страдала — аптек на обозримом расстоянии тоже не оказалось, верный друг испуганно отпаивал меня чаем. Так что пробовать кымыз и прочие местные яства уже не хотелось. И как они только усваивают эту гадость? Видимо, не только менталитет бывает национальным, кишечная микрофлора тоже.

Еще из забавного — в ущелье попалось кафе, и захотелось культурно посидеть. Пиво принес плечистый высокий красавец Алмаз. Разговорились — гордо объявил, что работает здесь только летом, а зимой предпочитает в Москве, в итальянском ресторане.

— Почему в итальянском? — поразились мы.

— Да он только считается итальянским, а на самом деле хозяин — киргиз! Наш, местный.

М-да… Москва все слопает.

 

 

Кин-дза-дза

Нас повезли на Иссык-Куль, на геологические экскурсии. Упиваюсь геологическими картами, формами выветривания, сдвигами, зеркалами скольжения и просто дикой вздыбленной красотой. Смотрю с серых и оранжевых склонов долины Чу, как зеленая вода, пенясь, влечет стайку разноцветных любителей рафтинга. Пью вкуснейший чай в придорожном кафе, похожем на советскую столовку. Разглядываю войлочные узоры юрт, возле которых продаются кымыз и курут, а потом вяленая рыба, и рыбы становится все больше — и чувствуется, что озеро близко.

Несколько километров пылим по окаймленной далекими горами равнине — гигантской свалке, где под ветром трепещут миллионы полиэтиленовых клочков — как же люди все умеют загадить! Снова и снова кладбища — скопления игрушечных восточных дворцов с башенками и полумесяцами на шпилях. Иногда это лишь фасады, за которыми ничего нет — у тех, кто победнее. Разнообразие форм, фантомы несуществующих городов — вместо настоящих. В Киргизии нет национальной архитектуры, это народ кочевников. В современных поселках — уныло сляпанные бетонные или саманные хибары, с вывесками «Интернет» или «Европейская кухня». И железо, ржавое железо. А вот кладбища — о, фата-моргана!

За спиной остался Балыкчи — бывшее Рыбачье. А заозерный Пржевальск теперь называется Каракол. История слизнула русские названия — к чему они нерусскому ландшафту? Огибаем Иссык-Куль с юга. Грубые, пестрые, диковатые краски. Прибрежная равнина покрыта глинами — зелеными, малиновыми, серыми, изгрызена следами водных потоков, проточивших в рыхлом делювии крутые каньоны.

Автобус вползает на перевал, вокруг мрачно и каменисто — щебенка, валуны, на них пустынный загар, черный с металлическим блеском. Нас выпускают полюбопытствовать — можно рассмотреть мелкую цепкую флору, а можно влезть на холм и сфотографироваться на фоне гипсового снежного барса с отбитым носом.

У озера ярче, пестрее — на песке кисти лиловых цветов, оранжевые ягоды эфедры, за ними нереально синеет вода. С юга цепи гор — нижняя бурая, над ней сине-зеленая, выше всех фиолетовая с вечными снегами.

Местечко называется Каджи-Сай.

Пустая гостиница задумана как курорт — с гор течет целебная вода, и на первом этаже можно принять радоновую ванну за смешную цену. Впрочем, та же вода и в номере — пахнет, как нарзан, а раковина и душ основательно покрыты густой ржавчиной. Поболтав с девушками на ресепшене, узнаю, что жизнь грустная, работы нет, им чудом удалось пристроиться в гостиницу, но постояльцев тоже нет — дорого, поэтому все боятся увольнения. Раньше в нескольких километрах, у подножия хребта, действовал урановый рудник, но теперь рудничный поселок покинут — пустые пятиэтажки с выбитыми стеклами. Были попытки занять население какой-то ерундой вроде производства шариковых ручек, но не сложилось, теперь все разъехались — кто в Москву, кто в Новосибирск. В основном — дворниками. На бывшем руднике хранятся радиоактивные отходы, поэтому местность сильно «фонит», и гулять в ту сторону не советуют, хотя ущелье очень живописное.

Петька некстати порвал штаны, битый час ищем, где купить в поселке нитку с иголкой. Ужасы современной торговли — «пепси» и чипсы на каждом шагу, а нитки — проблема. Наконец нашли, но только белые, а штаны хаки. Ну ладно, хоть так.

Прогулка по окрестностям заставляет вспомнить любимое кино — «Кин-дза-дза». Визуальный ряд в этом смысле сильнее сюжета. Заметенное песками колесо обозрения убеждает в тщетности цивилизации — на подсознательном уровне. Свидетельство реальной экологической аральской катастрофы. На Иссык-Куле вроде бы не было катастрофы, но о ее ползучей агрессии напоминают груды металлолома на пляже и брошенные в песках ванны. И почему проявления энтропии, связанные с антропогенными объектами, в большинстве своем так абсурдны и тоскливы? Видимо, не доведенный до конца или ввергнутый в обратную перспективу акт Созидания содержит в себе некую отраву, над которой можно только иронизировать — чтобы не признаться в истинном положении вещей.

Еще интересней, почему формы ландшафта (а ведь вся геоморфология — это тоже энтропийные отпечатки, следы процессов разрушения) никогда не оставляют депрессивного впечатления, а напротив, прекрасны и гармоничны для человеческого глаза?

 

 

Марсианские пески

Взять хоть песок — тоже продукт энтропии.

Следующая экскурсия — на оранжевые отложения киргизской свиты. Рыхлые, причудливо выветренные красноватые толщи, откосы, башни, склоны. Заберешься повыше, смотришь вниз — вплотную стоят остроконечные возвышенности, похожие на шлемы. Войско засыпано, а шлемы торчат. Верхушки совершенно голые, а между ними, на красных песках — странная пустынная флора. Совершенная Неземля, чуждая красота.

И никаких человеческих следов.

Вдали, где рыжая тектоническая складка расходится веером, зеленеет что-то вроде рощицы. Местный геолог говорит, там бьет родник, и обитает отшельник, но туда не стоит ходить, чтобы мудреца не тревожить — не любит. Вообще-то Каджи-сай — это «ущелье ходжи». Говорят, здесь проповедовал в XVII веке знаменитый чудотворец — наставник суфизма. Может, и этот, нынешний — тоже какой-нибудь суфийский дервиш.

Маячит бетонный макет крепости с квадратными зубцами — здесь снимали фильм про Чингисхана. Непонятно, какую архитектуру киношники взяли за образец. Мы мало знаем о здешней сложной и многослойной истории — кочевые народы прокатывались волнами, не оставляя материальных следов. Первобытные охотники, скифы, тюрки, монголы и множество других племен, названия которых не сохранились. Говорят, на дне озера есть средневековые города — почему бы и нет?

Сидя на красном холме, вижу, как по вьющейся внизу дороге, прихрамывая, пылит фигурка в розовом — одна из наших девушек. Я приметила ее еще в автобусе, у нее явные признаки ДЦП — но она исследует местность не менее увлеченно, чем другие. Геологические девушки вообще особое племя. У моего бывшего завлаба на кафедре геохимии была коронная фраза: «У нас женщин нет, а есть только сотрудники!» Я раньше злилась, а сейчас оценила. Это же субкультура с приставкой гео-... Негородские горожанки, одним словом. Женщины в ландшафте. Энергичные, умные, позитивные.

Жизнерадостной особе в маечке и шортах, ковыряющей что-то геологическим молотком, не меньше семидесяти. А другая прекрасная доктор наук скачет по марсианским холмам в свеженаложенном гипсе, радуясь, что вчера ее настиг перелом руки, а не ноги. И уверяет меня, что ландшафт — точь-в-точь пустыня Гоби!

Они гармоничны, веселы и полны творческих планов. У них нет неврозов и постпенсионных депрессий. Женщины без возраста. Никаких сугубо дамских разговоров — пять минут о детях-внуках, а потом все быстренько сворачивают на оценки полей естественных напряжений литосферы или мониторинг геоэлектрической неоднородности. Счастливые фанатки!

Ну, идеализирую, конечно, но не сильно...

Усматриваю прозрачное сходство с женским архетипом кочевницы. Мобильность внутри ландшафта, полная в него включенность, погруженность во все эти стихии камня-земли-воды, не умозрительно, а визуально и тактильно. Умение ловить подземные энергии — те ловят «животом», а эти геофизическими приборами. А палатка — не сестра ли юрты? Перетаскивая жилище с места на место, привыкаешь всякий раз видеть мир в другом ракурсе.

Мусульманство здесь самым причудливым образом переплетается с более ранними культами, почитавшими животворящую силу природы и мифологических прародителей. Вот во что интересно вникнуть! Но религиозная жизнь нынешней Киргизии осталась для меня неведомой. Видны были из автобуса редкие мечети, но выглядели они стандартным новоделом с оцинкованными куполами. Скоплений народу около них не наблюдалось. Честно говоря, киргизский ислам показался весьма неубедительным — во всяком случае, по части внешнего вида. За все время попались только две девушки в мусульманских нарядах и хиджабах — одна в черно-белых шелках, вторая в неистово-розовых, обе смотрелись декоративно, как на карнавале. Преобладает интернациональная голопузая джинса. Тот же местный геолог уверяет, что из всех азиатов киргизы — самая безрелигиозная нация. Хотя, на мой взгляд, буддизм был бы суровым горцам к лицу. Совершенно не удивилась, узнав, что в ущельях на южном берегу Иссык-Куля встречаются древние камни с буддийскими символами и древнетибетскими надписями.

В общем, за такой срок нельзя многого понять, но можно кое-что почувствовать.

Прощальный вечер на берегу. Диковато-мрачный закат ляпает пурпурные полосы на гладь воды и подсвечивает далекие снежные цепи. Они остаются последним ясным пятном, все прочее исчезает в фиолетовом сумраке.

В аэропорту, просвечивая чемодан, озадачились. Это что? Камни... Полчемодана? Зачем везешь? Не зачем, нравится… Может, образцы ценных руд? Может, их нельзя вывозить? Да нет, обыкновенная зеленая галька с Аламедина… Что с ней делать будешь? Ничего, художественную инсталляцию… Ааа, тогда иди…

На обратном пути поняла, что мне больше всего понравилось в Киргизии кроме пейзажей — киргизы. Суровые дети гор не назойливы и деликатны. Почти не затронутый цивилизацией менталитет.

 

 

Затмение

Экзотика кончилась, началась Москва.

Сегодня обещали солнечное затмение, но я не видела, сидела в больнице. Отделение для стариков — гибрид ада с сумасшедшим домом. Даже при самом замечательном уходе. Медперсонал — ангелы. Агукают, как с младенцами. Правда, сегодня одна медсестрица истерически вопила — но только потому, что пассионарная бабушка все время вырывала у себя из вены капельницу. А в остальном все очень гуманно.

У больных тоже у всех затмения, у каждого свое. К примеру, санитарки конфисковали любимый ножик, которым я папе яблоки режу — из-за того, что полоумная старушка Марта его похитила и носилась с оружием по коридору. Сосед по палате может только мычать и слегка двигаться, но движется исключительно к нашей тумбочке, моментально сжирая бананы и пряники, приносимые папе. На здоровье, конечно, папа обижается — воспрепятствовать грабежу не может в силу лежачести. Наевшийся Дмитрий Палыч тем временем так взбадривается, что даже пытается шлепнуть санитарку по заднице. Он лысый, и у него острые мохнатые уши.

Другой сосед, овощеобразный Витя, допившийся до инсульта, способен только маниакально дергать штору так, что карниз уже перекосился, и страшно, не даст ли он в итоге Вите по башке.

Врачи говорят, что папа у меня золотой, капельницы, таблетки, уколы — все выносит смиренно. Прозвали «интеллигентом» — потому что все время просит кофе. После акатинол-мемантина в его голове несколько прояснилось — но стало ли от этого лучше? Если в невменяемом состоянии он озабочен исключительно ловлей мафии, главным мафиозо считая председателя садового товарищества, то в моменты просветления переживает из-за своего жалкого состояния и из-за того, что создает мне проблемы. А у меня в голове свое затмение — то ли я делаю? Вроде бы человека лечить надо, не вопрос — но для чего, если он так страдает? Может, пусть уж лучше ничего не понимает? Может, я не права с этим лечением?

— Я вашему батюшке сегодня трижды пеленочку меняла! — санитарка Марь Иванна, субтильная старушка за семьдесят, с личиком, как печеное яблочко, суетится и оттягивает кармашек халата. Опускаю деньги в кармашек. Тут звонит мобильник — другу-поэту не терпится прочесть свеженаписанный стишок. Хороший стишок, не спорю, почти гениальный, но слушать стишки в палате имени Альцгеймера — совсем уж запредельно.

Выпозла на улицу в слезах, зачем-то забрела на рынок, купила в утешение кустик алых роз и розовую гортензию для дачи. И еще китайскую блузку вишневого цвета. И все, заметьте, в теплой гамме — типа лекарство от депрессии. Тоже своего рода затмение — ну, к чему летняя блузка, когда лето кончилось?

 

 

Командир батареи

Отец лежит под капельницей, откинувшись на подушку. Бессильные руки на больничном одеяле. Что у него было всегда красивым — так это кисти, длинные пальцы. Не хирург, не пианист — военный инженер. Теперь синюшные, почти неживые. Он для меня всегда был идеалом, и невозможно привыкнуть к тому, что это уже как бы и не он, а совсем другое существо — капризное, агрессивное, бессмысленное.

Совсем недавно с ним можно было поговорить, даже посмеяться вместе. Странно, я чувствовала себя защищенной, наливая слепому и слабому восьмидесятилетнему старику традиционный шкалик в День артиллерии. Человеку, который любил меня больше, чем кто бы то ни было в жизни, и эта странная субстанция любви даже тогда оставалась защитой.

— Пап! Расскажи что-нибудь!

— Не буду! — сердился он, будто я выпытывала военную тайну.

Но, размякнув от двух стопок, медленно и неохотно начинал вспоминать, а потом входил во вкус, и все виделось как наяву.

Сорок первый год, август, отступаем от Брянска. У девятнадцатилетнего командира батареи под началом четыре пушки, семьдесят взрослых мужиков и семнадцать лошадей. Вот вам и военная тайна — механического транспорта не хватает, вся надежда на гужевой. Лейтенант умеет рассчитывать траекторию артиллерийского снаряда, но не умеет запрягать лошадей в пушку. Солдаты, только что оторванные от крестьянского хозяйства, зовут его «сынок», добродушно подтрунивают, но всячески помогают — ловят сбежавших лошадей, лечат их потертости, а один, лет пятидесяти, даже добровольно исполняет роль денщика, пришивая лейтенанту подворотнички.

Но командир отвечает за всех, и когда начинается непонятная канонада, снаряды падают уже за околицей деревни, а связи со штабом почему-то нет, лейтенант самолично лезет с биноклем на самое высокое дерево для выяснения обстановки. Солнечный луч, цейссовская оптика, блеснувшее стекло бинокля — немцы засекают цель, следующий снаряд ложится почти точно. Рядом с деревом вырастает второе — из вметнувшихся осколков и земли, ударная волна сшибает наблюдателя с ветки. Лейтенанту повезло — живой, хотя и без сознания. Осколочное ранение, полгода госпиталя, рука не действует, отправка в тыл — в Среднюю Азию, в училище, готовить молодых офицеров. Это приказ, ты здесь нужен больше, кадры решают все. На фронт больше не взяли, хотя рвался, заявления писал. Хотел отомстить за семью — ленинградец. Но подчинился приказу — вот и считал себя всю жизнь виноватым.

Звонили недавно из военкомата.

— Ваш отец воевал в ноябре сорок первого? Составляем список, кому положены подарки в честь обороны Москвы.

— Нет, он был ранен раньше — в августе, под Брянском.

— Тогда не положено. Вычеркиваем.

Ему про звонок не сказала, но он счел бы дискриминацию справедливой. Подумаешь, герой — два месяца только и был на фронте. А Средняя Азия — тыл. Жара, пыль, скорпионы, фаланги и снова госпиталь — на сей раз малярия, но это совсем другая история.

Медсестра Фаина, неопределенного возраста мечта поэта, пробегает мимо, щеголяя розовыми (опять!) брючками и стуча каблуками белых сабо. Мне очень нравятся цвет ее помады и золотые цепочки на шее, они будто излучают уют и тепло, и больничная атмосфера становится похожей на домашнюю. Сладкая, сладкая
речь — во рту халва. Действует на меня утешающе.

— Деда бы вымыть пора, — советует Фаина. — Давайте, а?

Соглашаюсь и сую ей в карман деньги.

— Я и побрить могу. И постричь.

Добавляю.

— Вы не волнуйтесь, все будет в лучшем виде! — медноволосая красавица лучезарно улыбается. Я ей верю. У нее очень красивая помада.

 

 

О множественности миров

Ну да, они существуют параллельно, как волокна, сплетенные в канат.

Вроде бы живешь внутри своего волокна, от остальных отгораживаясь — ан нет! Не дадут отгородиться!

Иду с приятелем по Тверской — он хихикает: «На этом углу мне всегда девочек предлагают». Блин, каких еще девочек?! Для меня это место знаковое — там, за углом, кафе «Десерт», где благородные дамы раз в месяц пьют кофий и собирают денежку на онкологических детей. А тут — «девочек»... Тьфу! Фантомы какие-то! Неет, смеется он, это твои благотворительные дамы — фантомы.

Или вот любимая дача — что может быть реальнее цветов? Но развалившееся крыльцо недочинено — доски уже месяц валяются, а главный строитель-таджик отбыл на родину — сказал, на свадьбу дочери. А ты и поверила! — ехидничает соседка. У нее в голове совсем другая реальность, в которой на территории нашего садового товарищества соперничают две таджикские мафии, а крышует их главный бандюган — сын местного лесника, он их стравливает и на этом имеет немалый куш. А я-то надеялась, что Саид с дочкиной свадьбы вернется и крылечко достроит! А он в бегах от Сафара! Или это не наяву происходит, а только в соседкиной реальности?

А у водителя негабаритного прицепа мало того, что свои собственные мировые константы, но и топология пространства сильно отлична от моей. Он в своей вселенной вполне успешно вписался в поворот дачных улиц, но заборчик-то мой снес и смылся! Так что в его реальности он победитель, а я в своей — лузер.

У бедного отца в голове — своя реальность. Вчера встретил возмущенными криками:

— Где водители горных троллейбусов прячут горючее?!

— Я про них ничего не знаю! — пытаюсь остановить лавину.

Обижается:

— Скрываешь? Ты же сама их водишь!

Значит, существует и такое мироздание, в котором я — водитель горных троллейбусов? А вдруг отца и не надо лечить, из той реальности вытаскивать? Вдруг ему там хорошо? Может, и мне бы там хорошо было?

Еду домой в задумчивости, ливень хлещет — а по кромке Измайловского лесопарка идет совершенно голая девушка с распущенными (сухими!) волосами. Величаво так идет, с эзотерическим выражением лица. А эта, интересно, в каких мирах сейчас пребывает?

Не знаю, как это все совмещать в своей голове... И надо ли?

Витаминами и лекарствами его накололи, выглядит окрепшим, но вставать с постели совсем не желает. Сердобольная медсестра Таня несколько раз пыталась поставить его на ноги — заходится в крике, как младенец, аж синеет. Таня отступает.

— Плохо! — говорит она мне. — С ногами-то все в порядке, но сам не хочет. А нельзя старому человеку лежать — пойдет застой, долго не протянет.

Хотели на коляску посадить, вывезти в садик погулять — не справились. — Не хочууу! Уйдите!

Отбивается яростно — откуда силы только берутся.

Со зрением тоже непонятно. Резко стало падать после маминой смерти. Три операции сделали в хорошей клинике, хрусталик поставили израильский — врачи говорят, все прошло удачно, остатки зрения удалось спасти. Очки прописали новые.

А он — не видит.

Может, причина тоже в голове — он без мамы эту жизнь просто знать не хочет. А видит совсем иное:

— Лариса, смотри, смотри, вон мама! Да вот же она, в дверях стоит!

Нашла у Нины Горлановой:

«...оттого, что мы, женщины, живем другой жизнью, у нас литература все-таки другая. Мне говорят — ты пишешь быт. Да никакого быта нет. Быт — это философия, выраженная в поступках...»

 

 

Акатинол-мемантин

Все утро провисела на телефоне — занималась выяснением, где раздобыть инвалидную коляску на денек, чтобы отца переместить из больнички домой. Пыталась заказать специальную перевозку в больнице — сначала сами предложили, а теперь говорят — ненадежно: просишь на 9 утра, а могут приехать в 11 вечера, а его к тому времени уже из палаты выселят, и где ж ему лежать, ожидая — на полу в коридоре, что ли? Прокат колясок упразднен, я звонила по всем объявлениям — отвечали, что уже прикрыли услугу, поскольку невыгодно. От слова «невыгодно» хочется вопить и кусаться. Масса жизненно необходимых вещей объявлена невыгодной.

После обеда забежала в школу распечатать макет школьного альманаха, встретила маму ученика-инвалида, та обещала одолжить на пару дней коляску. И еще у нее скопилось много лишних памперсов. Ура!

Помчалась в больницу — отец психует вслух, потому что начисто забыл, кто он и где он. Ему страшно, как заблудившемуся дитю. В больнице дубарь, как в холодильнике, его даже грелками обкладывали на ночь, чтобы не кричал, но не помогло. В виде исключения разрешили надеть на пациента кальсоны. К тому же у него в голове случился сдвиг, что его не кормят — теперь он ест не переставая, но ничего не усваивается. Весу осталось килограммов сорок.

Врач делает выписку из истории болезни, перечисляет рекомендованные лекарства, но про акатинол-мемантин напоминает только устно — не велено выписывать ветеранам такие препараты. Одна медсестричка вчера шепнула мне на ухо, что даже дорогие лекарства полагаются инвалиду войны бесплатно, поэтому наша милая врач не может писать их в карту, иначе ее просто уволят. За разбазаривание государственных средств. Экономия такая.

Отделение похоже на сумасшедший дом, особенно одна распатланная седая старуха, которая воет целыми днями не переставая — просто так. Я когда тут сижу, впадаю в какую-то кафкианскую реальность и вообще не чувствую, что где-то есть другая жизнь.

Фаина, которая слупила с меня кучу бабок на помыть-побрить и ничего не сделала, наконец вышла из запоя — свежа, как ландыш, и брючки розовые. Пьет? Не осуждаю — работа нервная. Но вот как бы на сиделку такую же не нарваться! На поиски сиделки осталась неделя — варианты лопаются один за другим. Слишком тяжелый случай, всем хочется клиента полегче.

При этом мечтаю скорее на работу — ученики уравновесят этот бред, и, может, мне перестанет везде мерещиться старуха с косой, которая промахивается по папе и попадает по мне. Завтра у меня пятиклашки и шестиклашки. С одними про сказки, с другими про мифы.

Прорвемся...

Перед выпиской завотделением сказала:

— Будем в интернат оформлять?

— Зачем это? — оторопела я.

— Через месяц вы его обратно к нам привезете, вот увидите. Не выдержите. Так что давайте оформлять сразу сейчас, так проще.

Еще чего!

Оказывается, не давал спать всему отделению — кричал, чтоб подключили его к каналу гринвичского времени. Три ночи — он и воющая старуха. Но ее перевели в психиатрическое, и она через два дня умерла.

Что он уже дома — не понимает. Я в легкой панике — спать по ночам, похоже, не придется. Истерика у него через каждые полчаса. Дневная сиделка обойдется в мою зарплату. К тому же придется уйти на полставки.

Нарастающая деменция приводит ко все более бессмысленно-младенче-скому состоянию, но проблески сознания маркируют процесс — процесс отмены конвенциональных запретов и умолчаний. Система контроля отказывает. Вылезает природное-несоциализированное. Выяснилось, что может послать всех матом, чего я не слышала ни разу. Ну, возможно, на своих ядерных полигонах он и мог, но чтоб дома, в присутствии женщин — ни-ни. Дает нелестные, но метафорически точные характеристики родным и близким, чего в силу повышенной деликатности никогда раньше себе не позволял. А сегодня, прибежав в три часа ночи на крик, услышала, что он вслух «размышляет о тяжелой женской доле».

— Ну, почему ты всю жизнь должна нас, мужиков, обслуживать? — кипятится он. — Это несправедливо!

А ведь раньше никогда не сомневался в порочности феминистского подхода!

 

 

Здесь и там

Тук! Тук!

Мой сон плотнее воды в аквариуме, а этот звук — как торканье ладонью по стеклянной стенке, как гидравлический удар, тупо и болезненно отдающийся в теле. Господи, чем он стучит? Старческий кулак почти бесплотен — наверное, дотянулся до кружки и теперь колотит ею.

Тук! Тук! Тук!

Надо встать.

Осенние ночи темны и плотны. А в этой комнате особенно — окно выходит на глухой брандмауэр, прямой свет от фонарей и чужих окон не проникает сюда, разве какие-то слюдяные отблески, редкая световая пыль. Зажигаю лампу — наливается сиянием теплая сфера, края ее мерцают и уходят во тьму, но совсем уйти не дают стены — здесь всего-то метров шесть квадратных. Мечется на подушке — живой скелет с поднятыми вверх коленями — они уже не разгибаются и тень от них двойным горбом проявляется на стене, губы кривятся в трагической маске, костлявая рука машинально долбит пустой кружкой по мокрой тумбочке — тук! тук!

— Скорее! Скорее!

— Пап, что случилось? — хотя вопрос лишен смысла, потому что здесь с ним не случилось ничего — лежит, как обычно, прикрытый одеялом и задвинутый креслом, чтоб не упал. Случилось там.

— Бежим, бежим! — хрипло кричит он, уставясь в потолок невидящими глазами, — скорее, скорее, а то не успеем! Помогите мне, что-то ноги сегодня не идут! Машину! Берем машину!

— Тсс! Берем! — успокаиваю я, но какая тут машина поможет, разве машина времени. Сны слепого человека выпуклы, мучительны и повернуты в прошлое, во все промелькнувшие почти девяносто, но прошедшие не бесследно, а учтенные и зафиксированные кем-то и теперь рассортированные по ячейкам, как видеокассеты.

— Что значит «тсс!»? Обалдели вы все! Идиоты! — возмущается он и начинает барабанить снова. Перехватываю его руку, но она, обычно вялая и безвольная, теперь непреклонней железной руки робота.

— Машина где? — гневно клокочет в горле.

— Здесь, уже здесь. Садись, — продолжаю игру, хлопая дверцей шкафа, слегка покачивая кровать и мигая настольной лампой. — Ты успеешь. Удачи.

— Но вы же должны ехать со мной! Хотя, вы, собственно, кто такая? — недоумение непритворно, острые колени дрожат, веко дергается в нервном тике. — Или я не узнаю… Зина, это ты?!

— Нет, это я, — шепчу, — все хорошо, папа, все хорошо… Едем, едем…

Он вцепляется в мое запястье артритными пальцами и втягивает меня в свою тьму.

Но тьма вдруг замещается светом — спелым июльским светом, цветочными брызгами, зеленым покоем. Маленький хутор — всего одна семья — отгорожен от мира зубчатым ельником, малинниками и оврагами. Босой мальчик, подпрыгивая от беспричинной радости, сбегает с косогора к реке, где на грубо сколоченных мостках полощет белье старшая сестра — милая, круглощекая — была бы завидной невестой, если бы не припадки вроде эпилепсии, но кто определит — врача нет ни на хуторе, ни в деревне за лесом. Девушка наклоняется над рекой — Осуга, осока, ленты водорослей, бликующая рябь — кто-то смотрит, зовет из глубины, голова кружится, судорогой сводит тело, и она падает в темную воду.

— Зинка! — в ужасе кричит мальчик.

Он не умеет плавать, но прыгает.

Зеленая муть, водоросли, волосы, тяжелое тело.

Захлебываясь, барахтается, тянет, пытаясь нащупать дно.

Почти вытащил — голова ее уже на песке, ноги в воде. Дальше не может. Задыхаясь, падает рядом.

По крутой тропинке к ним бежит отец.

Через тринадцать лет Зина погибнет в блокадном Ленинграде.

Вместе с отцом — моим дедом.

Вместе с двухлетней дочкой — испуганные глаза, венский стул, кружевной воротничок, глянцевые башмачки на пожелтевшем фото.

 

 

Особенности московского сервиса

Киргизские мотивы сгущаются.

Договорилась о сиделке с владельцем патронажной фирмы. Дядечка по телефону клялся и божился: патронажная служба относится к «Московскому комитету социальной помощи»… бу-бу-бу-бу... мы не наживаемся на клиентах… все кадры суперквалифицированные, с медицинским образованием и опытом работы… бу-бу-бу… Допрашивал подробно, как в гестапо — возраст больного, вес, анамнез. А я и рада! Раз интересуется — значит, подберет то, что нужно.

— Обязательно русскую? — спрашивает. — А то некоторые только на русских согласны.

— Мне все равно, лишь бы справлялась. А возраст? — спрашиваю с опаской. — Вдруг хрупкую барышню пришлете!

— Ни-ни! Мы же понимаем! У нас от 35 до 50. Проверенные!

Утром звонок в дверь — киргизское дитя лет семнадцати, в джинсах со стразиками, коренастенькое такое и в золотых зубах с одного боку. Увидело старичка и испугалось до смерти.

— Ой, — говорит, — он что, лежит? Я с таким не умею.

— И памперсы менять не умеете?

— Не пробовала! — бледнеет дитя.

— А кашу манную можете сварить?

— Ой, я, пожалуй, пойду! — пугается суперквалифицированный кадр.

— Куда это вы пойдете? — негодую я. — Мне в школу пора! Меня дети ждут! Сегодня подежурите, а там видно будет!

Вперед, энерджайзер! Кашу успела сварить, из ложки покормить, постель поменять, памперс переодеть, даже на урок не опоздала. Правда, весь день занятия вела на нерве — как там, что там? Вечером прихожу — сидит нахохленная птичка на табуреточке, но выглядит поживее. Все хорошо, говорит, мне нравится, я остаюсь у вас работать. Вот только по-русски плохо понимает, а уж папины речи ей тем более непонятны — он сегодня все больше бредит про атомную физику. Никак не может найти у себя на коленке конец цепной реакции и громко возмущается. С газовой плитой девочка справилась, а к микроволновке подходить боится. Посуду, правда, вымыла.

— Как-то у вас заняться в квартире нечем! — застенчиво говорит. — Телевизор нет. Книжки одни. Зачем так много?

Чудо чудное приехало из Джелалабада. Зовут Нурбу. Все честно — в самом деле медсестричка. Но успела поработать только в наркологическом отделении. Алкоголикам уколы делала. У них там зарплата — полторы тысячи. Все молодые, говорит, в Россию уезжают. В Москве только месяц. Попробовала трудиться в «Ашане» — не смогла, от людей голова болит. Милая вообще-то. Застенчивая. Дикая, как Маугли. На метро ездить боится — родственник на машине привез. Вечером обещал забрать, но застрял в пробке. Сидит, бедная, на кухне, вцепившись в мобильник, есть стесняется, только чаю выпила.

Может, и ничего? Может, научится памперсы-то менять? А с другой стороны, за тыщу в день имею я право желать, чтоб старику манную кашу сварили?

Даже и не знаю. Звоню владельцу фирмы — а мобильник выключен.

 

 

Девушка Алтынай

Дитя так сильно испугалось, что больше не пришло. Взамен прислали другую (чувствую, что поездка в Киргизию случилась неспроста). Эта уже постарше, и все умеет, и зовут по-простому, Аней. На самом деле Алтынай, но ей хочется, чтобы я звала ее по-русски. Энергии уйма, но спокойная. И бережная — руки очень ласковые. Общительная. Уже вечером, когда мы пьем чай, рассказывает, что живет в Бишкеке, что у нее четверо детей, в том числе двое приемных. Усыновила соседских, когда родители разбились на машине. Впечатляет! Поведала про своего стовосьмилетнего дедушку, у которого семьдесят четыре внука. Впечатляет еще больше! Спросила, сколько ей лет — оказалось, тридцать два. Нуу… трудно определить по лицу. И манеры такие неторопливые, основательные.

После ее ухода папа затосковал и долго спрашивал: «Где девушка? Она вернется?», а я кинулась звонить в фирму и просить, чтоб мне оставили именно ее. Обещали. Кажется, теперь отчасти смогу сосредоточиться на учебном процессе.

Утром едва не опоздала на работу — Аня задержалась почти на час. Объясняет — убили соседа по квартире (квартиру снимают вскладчину шестеро киргизов). Вышел в три часа ночи за сигаретами — нашли утром у подъезда с восемью ножевыми ранениями, без денег и мобильника. Юноша тихий, вежливый, работал упаковщиком в универсаме, невесту себе здесь нашел, через месяц собирался отбыть на родину и сыграть свадьбу.

Невеста в обмороке, Аня в недоумении, я в шоке.

Спрашиваю — а в милицию заявили? Смущается — ну да, но мы же все нелегалы! Милиция была, протокол составила, а из квартиры велела немедленно убраться во избежание неприятностей. За взятку, разумеется.

Аня говорит, будет пока ночевать у подруги.

В сберкассе была обругана нервной бабушкой лет под девяносто. Накал страстей в очереди коммунальных платежей явно превышал градус «марша несогласных» — велика плотность обиженных старушек на квадратный метр. Бабуля применила недюжинную силу, нанеся несколько болезненных тычков рукой и ногой за то, что я «здесь не стояла». А я стояла! Повернувшись лицом к другой старушке и внимая, как несчастная, написав прощальное письмо, почти прыгнула с двенадцатого этажа, даже подтащила табуретку к подоконнику — помешало ей только то, что из окна сильно дуло.

Я потерла ушибы и молча пропустила бешеную бабку вперед. Это разъярило ее еще пуще — она напустилась на меня с воплями: «Хулиганка! Молодое поколение! Вы все такие!!!» Остальные стали за меня заступаться... мол, она не молодое поколение (утешили!)… Я уже ушла, а старушки в очереди все кричали и кричали.

Чистый Хармс.

В утешение купила себе елочных звездочек, шла и думала — а возраст-то подпирает! Уже сама пять лет пенсионерка. И что надо делать, чтоб не впасть в маразм? Питаться диким медом и акридами? Сигать в прорубь по рецептам Порфирия Иванова? Решать логические задачки? Есть способ-то?

Иду с работы — папины крики слышны уже от лифта.

— Ведьма! — кричит он на Аню. — Ведьма! Уберите ее!

О Господи! Что она натворила? А ведь казалось…

— Папа, что случилось?

— И ты ведьма! — не замолкает он. — Все вы тут ведьмы!

Ага, это уже легче.

Перед Аней лежит листок со списком телефонов и мобильник. Объясняет — срочно надо было позвонить родственникам. Услышав темпераментные речи на чужом языке, отец совершенно взбеленился. Успокаиваем вместе. Наконец успокоили. Аня уходит.

— Кто она? — спрашивает немного погодя.

— Медсестра.

— Зачем?

— К тебе прикрепили, из военной поликлиники.

— Бесплатно?

— Конечно, ты же ветеран! — бодро вру я.

— Тогда правильно, — соглашается он и мирно засыпает.

— Лариса Петровна, я вас очень жалею. Когда мой отец умирал, мне было так плохо, так плохо. И такой молодой умер!

— А что с ним случилось, Аня?

— Пил много. Печень разрушился. Он был фармацевт, аптекой заведовал. Уважаемый человек. У них там спирта было много. Мама так плакал, просил
не пить — а он не мог.

Приходила терапевт из той самой поликлиники.

— Вы что, его не кормите? — спрашивает. — Почему такой худой?

Я обиделась.

— Понятно, — говорит. — Уже не усваивается.

Потом каких-то таблеток прописала, от давления. Возвращаюсь с работы — весь белый как мел. Аня несколько напряжена — три раза сознание терял, весь холодный стал. Даже испугалась, что умрет. Звонила мужу (сказала, он у нее врач), чем-то растирала, что-то давала нюхать. Ожил. Таблетки я выбросила.

 

 

Духовная опора

Похоже, мне повезло.

Два дня в неделю — мои. Я на работе, и моя душа спокойна.

Алтынай — значит, золотая. Она и вправду золотая. Не просто деньги зарабатывает — сочувствует.

— Ой, какой он у вас красивый!

А он и в самом деле красивый — седина над высоким лбом, правильные черты и кожа розовая, почти без морщин. Она легким движением, будто бы без усилий, поднимает его с кровати и сажает в кресло. Здесь ведь тоже своя технология. А я вот вчера его уронила. Сама грохнулась вместе с ним.

— Дедушка! — говорит она ласково и гладит его по голове. — Кушать будем?

— Будем! — соглашается он.

Открывает рот, как голодный птенец.

— Анечка, вам не тяжело за таким ухаживать?

— А я люблю старых. Они как дети. Я бы если мог, устроил бы такой приют, где бы им было хорошо. Но у нас в Киргизии так не нужно. Никто своих стариков не отдаст, сами ухаживают. У нас же семьи большие, если такой тяжелый случай, то все по очереди. Все помогают.

Читаю интервью с Григорием Померанцем.

— В чем вы сегодня находите духовную опору?

— В созерцании.

— В созерцании чего?

— Ну, например, природы. Она ведь проявление того ощутимого нами внутреннего духа, на котором все в мире держится.

Поскольку мой внутренний дух изрядно ослаб, чувствую необходимость съездить на дачу и припасть к той самой природе — только она и действует как антидепрессант. К тому же дачка требует кое-какой консервации на зиму. Но за один день не обернуться, только с ночевкой.

Аня не может остаться на ночь — на ее попечении другая бабушка. Вспоминаю, что записывала телефон Люды — санитарки из больницы. Звоню, Люда приезжает после смены — еле живая, но готовая на лишнюю пару тысяч. Мотается в Москву из дальнего Подмосковья — совсем нет работы, а надо дочку растить. Говорит, в больнице весь младший персонал — не москвички. Москвички не идут, зарплата смешная. Люся тут же падает спать, а я собираю вещи — выезжать рано утром. В три часа ночи отец истерически кричит, что умирает и что нужно вызвать «скорую». Лицо у него синеет, он задыхается, но кричать не перестает.

Приехала «скорая». Здоровенный немолодой кардиолог с порога рявкает:

— Успокойся, дед! Ты симулянт! Сердечники так не орут!

Папа стихает и начинает хныкать. Я возмущена.

— Как вы смеете!

— Вы что, не понимаете? — говорит злой эскулап. — Это не сердце, это паническая атака. Я ее остановил. Не гуманно? В психушку его надо!

Ничего себе! А ведь уже в третий раз! Приезжали, делали кардиограмму, пожимали плечами и уезжали. И в больнице эти крики по ночам — неужели никто не догадался?

Эскулап вкалывает ему что-то, и он засыпает почти мгновенно.

— Я боюсь! — говорит Люся. — Может, вы не поедете? Может, я…

— Ничего с ним не случится! — обрывает мужик. — Занимайтесь своими делами. Поезжайте! Поменьше обращать внимания! — и хлопает дверью.

Еду — но звоню с дачи каждый час. Люда рапортует — отец весел и аппетит отменный. Кардиолог прав — ничего не случилось.

А сколько же было прекрасного!

Перекопала цветочные клумбы, перетаскала полсотни ведер компоста, нарезала лапника для роз, надышалась лесным осенним воздухом, натопила печку, выпила оставшееся от гостей вино, продрыхла двенадцать часов, была разбужена стучавшей в окно синицей... В общем, блаженствовала.

Приехала назад — а тут опять.

 

 

Таблетки из кармана

Иду к участковому психиатру и излагаю проблему.

Пожилая одышливая тетка слушает в состоянии крайнего раздражения. Понятно, что смотреть больного на дому она не обязана. Все с моих слов. Основная проблема — ночью сам не спит и никому не дает. Ну да, именно то, чем пугала завотделением. Психиатресса выгребает из карманов снотворные таблетки. Потом еще какие-то — из ящика стола. Потом два названия пишет на бумажке.

— Пробуйте все по очереди, — говорит. — Найдите сами, что больше подходит.

Пробуем. В итоге получаем непрекращающееся ночное буйство. Днем у меня кружится голова. Засыпаю в метро, в душе, за варкой каши. Только на уроках удается собраться — но понимаю, это продлится недолго. Дети интуитивно чувствуют — если учитель не в тонусе, можно стоять на ушах… И что делать?

О, чудо! Выход находится. На горизонте появляется очаровательная Дианочка, невролог-геронтолог. Приезжает, долго осматривает, потом просит показать, что мы принимаем. От психиатриссиных таблеток приходит в ужас и требует немедленно спустить в мусоропровод. Выписывает суперсовременные. Утешает — все будет хорошо, вот увидите. Может, еще на ноги встанет. Согласна периодически навещать и корректировать, то есть пасти нас частным образом. Подсчитываю — если оформлю отцу инвалидность и у нас таким образом будут бесплатные памперсы, мы вполне укладываемся в бюджет. Или возьму еще лишнюю корректуру.

Новые таблетки лучше. Теперь ночью удается поспать хотя бы урывками. И главное — если что, Дианочке можно всегда позвонить и проконсультироваться. Тоже психологическая опора, что ни говори. Сочувствие — великая вещь.

Аня тоже сочувствует — насчет обеда дедушке не волнуйтесь, сама приготовлю. Иногда и меня встречает с ужином.

Пытаюсь понять, что она такое. Невысокая, коренастая, ножки «кавалерийские». Всегда спешит — то к одному больному, то к другому, то ночные дежурства в больнице — на сиделок спрос. Но иногда удается с ней поговорить за чаем.

Окончила медучилище в Оше. Потом замуж вышла — муж был очень красивый, говорит. Врач. Потом она много разных работ сменила, двоих детей родила. Потом… но дальше что-то невразумительное — вроде бы после какой-то операции ей сказали, что больше детей не будет, поэтому родня мужа настояла, чтобы он с ней развелся. Ничего не понимаю — дикие какие-то обычаи. У нее своих два и два приемных — куда еще?

Потом она зарабатывала торговлей. Держала какой-то ларек на рынке в Саратове — торговала трикотажем. Носочками вроде. Киргизский ширпотреб, кстати, неплохой. И еще китайским — через границу возят.

А потом надо было мужа из тюрьмы выкупать — продала свою лавочку за сорок тысяч долларов. Мне сумма кажется невероятной. Ситуация тоже.

— Как — из тюрьмы? Аня, что он сделал?

И тут она рассказывает историю, которая выглядит эпизодом из другой реальности.

Родня нашла ему новую супругу. Через месяц Аня смотрит телевизор и видит на экране преступника, убившего свою жену, — это бывший муж. Ту, новую.

— За что? — только и могу вымолвить.

— Она себя плохо вел. Гулял.

— Аня, а вы не думали — как вовремя я развелась, а то и меня бы убил!

— Что вы! — смеется. — Он хороший. Меня — нет. Это она такой.

— Ну, а продать лавочку? Как решились? Вам же детей кормить надо!

— Так он же их отец! Как это — они будут знать, что он в тюрьме, а я ничего не сделал!

— Выкупили?

— Да.

— Вернулся к вам?

— Нет, — смущается.

— А дети, Аня? Они там теперь одни?

Оказывается, приемные уже взрослые, девочка замужем. Младшие под их присмотром. Чем зарабатывают? Магазинчик держат. А Аня в Москве трудится — московские заработки для Киргизии очень неплохи. Работает в трех местах и все отсылает в Бишкек. На свой домик удалось скопить.

Появляется с модной стрижкой вместо хвостика. Смотрит в зеркало:

— Ну чего я такой некрасивый?

— Аня, ну почему же — некрасивая?

— Да и зачем мне? Я уже старый, для секса не гожусь…

В следующий раз приходит вся в расстроенных чувствах. Призналась — всю неделю плохо спит и плачет. Что такое? Оторвавшись от родины и заскучав, нашла себе здесь подругу-соплеменницу для «поговорить по душам». В общем, дружили, пока не выяснилось, что подруга зарабатывает проституцией. Алтынай до того потрясена и преисполнена отвращения, что даже выбросила кофточки, которые давала той поносить. Они теперь грязный! Но самым непостижимым ей кажется то, что соплеменница не посылает денег своим детям!

Срочно радоваться! — отдаю себе приказ. Иначе сожрет депрессия.

Не дамся!

Выбрасываю из головы фотки прекрасных, но недоступных мест, присланные восторженными друзьями. Ищу, что поближе. Здесь и сейчас можно получить «очей очарованье» совершенно бесплатно. Вешаю на шею фотоаппарат и совершаю пробежку вокруг дома и далее в поликлинику, где мне должны вкатить очередной обезболивающий укол (спину я себе все же свернула, поднимая папу). Папа горько рыдает вслед — каждый мой выход из дому ассоциирует с неминуемой погибелью. Добежав до процедурного кабинета, получаю грязной тряпкой по ногам: «Ходют тут всякие во время уборки!». Но тут мой фотоприцельный взгляд видит в окне рябиновые кисти на фоне золотого клена, и я восхищенно ахаю:

— Какое красивое окно!

Медсестра с тряпкой польщена:

— Да, у нас тут прям картина! Но вот не все замечают!

Я — замечаю, за что и получаю свой укол — «cito» вместе с извинениями за неуместные ведро и тряпку. Красота, ей-богу, смягчает нравы!

Когда возвращаюсь, папа все так же рыдает, но уже по другому поводу: «Все мы умрем! Умрем в октябре!» Не так уж плохо, думаю. По крайней мере, пышно.

В одно ухо — звонит бывший муж, из Кащенко (пить меньше надо!), и нудит, что никого так в жизни не любил, как меня. В другое ухо — папа агрессивно бредит вслух, что надо всех убить и выковырять мозги.

От отчаяния пью болгарское «каберне» в одиночку, заткнув ватой уши.

Может, это карма моя такая — притягивать ненормальных мужчин? Для сглаживания мировых флуктуаций?

Иду через двор, передо мной стройная девушка легко перепрыгивает лужи, хотя у нее в обеих руках тяжелые пакеты из «Пятерочки». И поет! Нежным таким голосом.

— Хорошо быть молодой! — думаю я. — Вот так бежать вприпрыжку, без зонта, и петь ни о чем! Счастье!

Обгоняю ее, оборачиваюсь — бабульке лет восемьдесят.

 

 

Троллейбусы не ходят

В иные дни мироздание представляется на редкость шизофреническим — сегодня как раз такое. Когда, чуть не падая со стула вследствие трех ночных недосыпов, пытаюсь рассказать что-то про Плавта и римскую ателлану такой же засыпающей ученице, на нас с грохотом падает с потолка плафон. К счастью, мы не пострадали, зато моментально проснулись и, сочтя это знаком судьбы, к обоюдной радости свернули факультативные занятия.

Забредя c туманной головой в аптеку, покупаю папе очередное лекарство, но дома обнаруживаю, что мне положили в пакетик не то чтобы совсем не то, но и не совсем то.

Дома папа в экстазе: ток из проводов украли инопланетяне, поэтому троллейбусы не ходят, а мне срочно нужно в консерваторию! Аня намекает, что многие ее соплеменники потихоньку отбывают в родной Кыргызстан по причине кризиса, и не сделать ли ей то же самое. Я, соответственно, печалюсь и поднимать адреналин иду на аэробику, но пока мы там дурачимся, изображая Майкла Джексона, в открытое окно просовывается рука, срывает штору и утаскивает в неизвестном направлении. Тренерша сигает прямо в окно, и я наблюдаю, как разъяренная тигрица в майке и шортах бразды пушистые взрывает, гоняясь за пацанятами. Имущество отбито, похитителям надраны уши.

Возвращаюсь домой по свежевыпавшему снежку с фээсбэшницей Наташей из соседнего дома, та с придыханием рассказывает про поимку очередного шпиона. Шпион прокололся в процессе сочинения сказки внуку — благодаря потолочному жучку сказка стала последней каплей в толстом досье на гражданина, продавшегося англичанам. Не взять ли мне за правило ходить к Наташе пить чай и постепенно переползать с лирических рассказов на шпионские истории?

Папенькин приступ шпиономании достигает максимума в полчетвертого ночи, он требует вызвать такси и доставить его на работу, дабы перепрятать секретные бумаги в другой ящик. Пытаюсь его утихомирить, параллельно корпя над корректурой, которую завтра сдавать.

Мироздание взялось за меня крепко и полощет, как щенка в проруби. В общем, от ужаса забилась в койку и читаю Стругацких. Как ни странно, помогает. Но и пугает. Ощущение нарастающей шизофренизации всего и вся в моей голове связывается с башнями-излучателями...

Утром звонит Дяденька-начальник-патронажной-службы и сообщает, что уволил девушку-курьера, которую обычно присылал за оплатой, так что придется срочно с кошельком наперевес нестись к метро и искать там его красный «ниссан». Понятно, что ток из проводов тут же крадут инопланетяне, в результате чего троллейбусы встают гуськом вдоль всего проспекта. Минут через сорок я все же изверга дяденьку нахожу, но почему нельзя было просто отдать деньги в руки Ане, он объяснить не может. (Я потом спросила у Ани — говорит, что начальник их грабит, что она получает из моих денег процентов тридцать, а у дяденьки тем временем как-то сам собой выстроился трехэтажный дом.)

Забежавший в гости сын сокрушается не столько о том, что у них в велосипедном магазине продавцы крадут выручку (знамо дело, ротация кадров — нанимаются, крадут и увольняются), сколько о неизобретательности крадущих. Будто все жадные болваны действуют по одной и той же плохо написанной инструкции! Бред, бред!

Утешает только Петька, который отпоил меня мартини и кофием, поговорил о смерчах пустыни Атакамы и согласился искать вместе клад в пещерах Монте-Негро. У нас теперь игра — обсуждать возможные путешествия в разные страны, хотя ясно, что никуда не поедем.

Перед сном обнаруживаю, что девушка Алтынай отчистила мою любимую кастрюльку, старательно отскоблив тефлоновый слой.

 

 

Мадам Брошкина

Совпадение — прямо как в кино.

Пока пьем с Дианочкой кофе во время ее очередного визита, выясняется, что служит она в той самой военной поликлинике, к которой папа приписан! Но если бы не нашли мне ее по знакомству, мы бы никогда с ней не встретились — из военной поликлиники специалисты на дом не ездят. Только терапевты.

— А вы сами его привезите! — отвечает регистратура по телефону. Интересно, как? На такси? А до такси-то я как его дотащу?

И это притом, что они внимательны к ветеранам войны — начальство строго следит. Да, внимательны к ветеранам. К ходячим. Но категории лежачих ветеранов для них просто не существует. Не прописано в документах. Вы вдумайтесь — целая категория людей.

Нет человека — нет проблемы.

Ненавижу делать уколы. Отсутствует во мне медицинская жилка. Представлять себя благородной Флоренс Найтингейл теоретически нравится, но смачный хруст, с которым игла входит в живую плоть... аж скулы сводит, и рот наполняется слюной... по четыре раза в день... брр... ненавижу!

Какая неловкая! — бурчит он. — Больно же! Вот у Ани легкая рука — ничего не чувствуешь.

Широкое смуглое лицо ее кажется некрасивым, когда она переодевается в цветастый халат и туго обвязывает голову косынкой, и красивым — когда появляется в пальто с пушистым меховым воротником и меховой шапке. Подходящее обрамление для киргизской красоты. На воротнике тают снежинки. Только вот синяк под глазом.

Гордится:

— Это муж пальто подарил! Сначала глаз подбил, потом извинялся.

— Который — врач? Так он же…

— Это другой! Второй муж.

Второго мужа ей, оказывается, дедушка нашел. Сказал, женщине одной жить нехорошо. Все бы ничего, только у него уже есть в наличии одна жена,
а Аня — вторая. О первой он тоже заботится, а живет с Аней. У них это вполне нормально — восток.

— Первый муж меня знаете чем изводил? Мрачный такой, все молчал. Я один раз рассердился и сказал: «Лучше бы бил!». Не надо это говорить вслух, вот мне второй такой самый и достался. А первый — ух, красивый, я еще в школу ходил, на улице его замечал. А потом родственники договорились, я так радовался. А у нас знаете какой обычай на свадьбу — стелют много-много матрасов, целый куча. Нас друзья наверх закинули и ушли. Он спрашивает — тебе сколько лет? Я говорю — пятнадцать. Он говорит — ну, ты маленький еще, тебя не буду трогать. А как — надо же простыню в кровь испачкать! Он тогда бритвой себе руку резал и назавтра всем показал, что все нормально. Я сейчас думаю, он был такой самый… ну, голубой. Я молодой совсем, не понимал, что такое. Только видел — у него друг есть, он всегда с ним.

— Аня, но у вас же дети!

— Ну что дети… Дети потом, через пять лет.

У меня назревает диагноз — эмоциональная тупость, переходящая в кусачесть! Совсем недавно душу волновала возможность пойти на поэтический вечер и послушать любимых стишков. Или выпить в кулуарах с каким-нибудь сладкоголосым и великим. Словесность пьянила, тонизировала и облагораживала. Нынче же больше волнует получение очередной подписи на очередной бумажке — на долгом пути оформления нашей инвалидности.

Сегодня я, как мадам Брошкина, наехала на полковника медицинской службы по фамилии Искра (привет Пушкину!) и долго крутила за пуговицу, чтоб он мне закорючку поставил, а сбоку скромненько приписал, что хорошо бы, чтоб ВТЭК приехала на дом. В итоге бумажку подписал, хотя и заметил: «Не имею права, но бог меня за это простит». А до этого я еще полчаса тоном Макара Девушкина уламывала тетку в белом халате выдать мне бланк той самой бумаги, на которой добрый полковник потом ставил закорючку.

Сложная драматургия, непонятные правила игры, необходимость изображать то нахальство, то сиротство — во всем этом, несомненно, я нахожу некоторый азарт, но абсолютно другого рода. И убей бог не понимаю, почему это такой многоступенчатый и долгий процесс — признать инвалидом первой группы ветерана войны, который лежит пластом, выглядит дистрофиком и ходит под себя. Притом, что удостоверение инвалида войны у него уже есть, но это совсем другая бумажка и для выдачи бесплатных памперсов не годится.

Общественно активная соседка подначивает: «А ты письмо президенту напиши!» А что писать-то? Ведь формально никто не отказывает — но процесс длится, и длится, и длится... Чистый Кафка. Остапа Бендера не хватает — он бы разрулил.

И лекарства дорожают. Пишут, что стоимость повысилась только на одиннадцать процентов. Но вчера я столкнулась с реальностью — за месяц цена на вальдоксан поднялась втрое, а на акатинол вдвое. Научите мадам Брошкину ограбить банк!

 

 

Внутри консервной банки

Долой отрицательные эмоции! Все больше и больше люблю наше высокогуманное государство! Люблю, как Рахметов — свои гвозди! Как фанат здорового образа жизни — изматывающий велотренажер! Помнится, один литературный герой говорил: «Этот дурак Квакин мне даже полезен, я на нем волю закаляю!» Короче, очередной поход во ВТЭК опять кончился обломом. Одна из подписей оказалась не в том углу и не с той печатью — но это поправимо, просто придется тащиться в минобороновскую поликлинику пятый раз за месяц (ничего, ничего... я волю закаляю!).

Но вот другая проблема — она курьезней. Им нужна справка о предыдущей группе инвалидности — «на розовой бумажке». Прямо так и написано: «на розовой бумажке». А у меня она на белой (потому что копия, а оригинал папенька утерял лет пятнадцать тому назад). Спрашиваю:

— А где взять на розовой?

— А где хотите, там и берите!

Как-то даже Замятиным повеяло.

В общем, если найду, где берут розовые справки, то я не только волю закалю, а еще и отточу ум и сообразительность. В процессе оттачивания иду по улице — щас всех убью нафиг, ну их всех, подамся в репетиторы — отцу на памперсы сама что ли не заработаю? А у метро тетки продают курагу и семечки. Я было пристроилась за курагой, а они меж собой учителей поносят, да злобно так: «Эти сволочи учителя на уроках нарочно ничего не делают, отдыхают, чтоб потом репетиторством заработать на халяву

Блин! Сдерживаться надо, сдерживаться... и волю закалять...

Да закаляю я!!! Но уж курагу, естессно, у них покупать не стала!

Я дожала-таки ВТЭК. Врачи приезжали на дом, брезгливо признали папеньку инвалидом, теперь зовут явиться за вожделенной справкой, но... имея на руках доверенность от него. Это особое извращение, потому как сами видели, что поставить подпись он не в состоянии.

Пятый раз пытаюсь объяснить завотделением поликлиники, зачем мне нужна доверенность для ВТЭКа. Дама кривится, снимает несуществующие пушинки с отворотов белоснежного халата и откровенно меня презирает. В кабинете уютно, зелено и пахнет чем-то культурным.

Душераздирающую сцену нарушает вторжение другой медицинской тетки. Та с силой вталкивает в кабинет субтильного врача со стрелками-усиками в стилистике индийского фильма. На бейджике написано — хирург Азизов. Товарищ Азизов, видимо, всю жизнь практиковал в горном ауле — по-русски понимает плохо. Тетки орут хором — выписал кому-то больничный аж на четырнадцать дней! Носитель усиков трогательно, со втянутой в плечи головой и ужимками Чарли Чаплина, оправдывается, что переломы срастаются долго. Его заставляют выдрать из карты лист и переписать правильно — не понимает. Заведующая мечет молнии и пишет все сама.

После горного орла я кажусь ей уже не такой тупой и вредоносной, поэтому она разрешает сбегать за участковой и выслушать ее подтверждение, что отец не встает. После чего доверенность нехотя подписывает. По ту сторону двери — народная гуща, запах беды, потертые старухи с какими-то вороньими гнездами на головах и вечным жужжанием о нищете. Нет, есть один молодой человек — этот на глазах у всех зачем-то меняет носки, надевая их наизнанку. Заодно нюхает ботинок. О, мама миа!

На волю, на волю! На улице весна. Толстая баба, охая и балансируя на балконе, моет стекла, две другие сочувствуют снизу.

— Ничего, крепись, — говорят они, — это господь женщине так на роду положил, тяжелую работу!

Но доверенность я все-таки получила! Убив всего два дня! Когда эпопея закончится, я произведу нехитрую калькуляцию и оповещу весь свет, сколько государство сэкономило за год на одном только инвалиде. Я жить хочу! гулять! нетленку сочинять! папеньку из ложечки кормить! а не тратить время на их чиновничьи рожи! Пепел Клааса стучит в мое сердце!

 

 

Хроника большой войны

И насчет мытья окон. Впервые в жизни на это нет никаких сил. Аню просить как-то неудобно — все же медработник. Дианочка предложила казашку Жанну. Пока милая интеллигентная женщина возится с ведром и тряпками, чувствую неловкость. Не похожа она на уборщицу. Спросила. Так и думала — искусствовед! Институт разогнали, работы нет, приехала сюда с дочерью, очень удачно девочку устроила, продавщицей в парфюмерный, сама в кафе посуду мыла, пока кафе не перешло к другому хозяину, и он всех уволил, взял своих, а вот теперь убираю в квартирах.

Господи, какие все бедные!

Выбила отцу первую группу инвалидности — здравствуй, новенькая «розовая бумажка»! К этому моменту хотелось купить снайперскую винтовку и выучиться на киллера. Но бумажку дали! И я наивно подумала, что бег с препятствиями уже позади. Однако после сегодняшних визитов в три конторы по соцзащите хочется уже наконец купить танк! Милая девушка из ЦСО по секрету объяснила, что ВТЭК слегка поиздевался, «не заметив», что нам положены противопролежневые матрасы, инвалидное кресло и прочие милые штучки. «На вас экономят московские средства, но не выдавайте меня!» — именно так и сказала. В листок ИПР («индивидуальная программа реабилитации») вписаны только памперсы, но и тех девушка обеспечить нам не может, ибо не указан размер и не заверен печатью. Она бы и дала бы, но с нее тогда премию снимут. Идите опять в поликлинику, составляйте и заверяйте все бумажки по новой. Спасибо, родная страна!

Дурная бесконечность.

При слове «опять» я представила инфернальные очереди и поняла, что мне нужен не танк, а плинтус, под который уползу и там тихо сдохну! Даже знаю, как мое состояние по-научному называется — «синдром эмоционального выгорания».

С другой стороны, сама же видела во ВТЭКе объявление: «Требуется специалист по социальной работе с окладом 3 000 рублей»!!! Ждать, что они за эту зарплату еще и матрас в карту впишут? Интересно, можно ли эту систему унижения осмыслить художественно? Углубить, так сказать, тему «маленького человека»? Кафкианского ужасу придать? Мое привидение выползает из-под плинтуса и сладострастно душит министра здравоохранения прямо в монте-карловском казино!

То, что я четвертый день не могу получить справочку о том, что папе нужны памперсы именно второго размера, а без справочки не выдают никаких, — это еще семечки. Или что нам не вписали матрас.

Хуже другое. Только что позвонила дама из собеса (теперь он пышно именуется Управлением социальной защиты).

— Вы только не волнуйтесь! — сказала она.

— ?

— Вам так оформили справку об инвалидности, что ваш отец лишился надбавок и льгот инвалида войны.

— И что делать? Снова бегать оформлять?!

— Ну, я могу послать запрос, но это месяца четыре решается. На время этого срока с вас надбавки снимаются. Лучше сами бегайте.

Занавес.

Маленькая деталь — надбавки фронтовику составляют больше половины пенсии. Гремят фанфары в преддверии славного праздника 9 мая.

Провела день в казематах горвоенкомата. Очереди — как в войну за хлебом.… Разыскала в архиве требуемую справочку о фронтовом ранении за 1942 год. Интересно, зачем она пенсионному фонду, если все это уже вписано в Удостоверение инвалида войны хрен знает сколько лет назад?

Но бывают случаи абсурдней. Рядом томится дама, от которой каждый год требуют справку, подтверждающую факт смерти мужа-генерала, почившего в бозе двенадцать лет назад. «Они думают, что он то и дело воскресает?» — возмущается вдова.

Анечка опекает еще одну полуходячую старушку. С той вчера сделался гипертонический криз. А почему? Позвонили из собеса, пригласили на раздачу подарков для ветеранов войны. Ветеранша загордилась, причепурилась и до собеса с трудом доползла. И получила в подарок... четыре стаканчика йогурта! Домой еле дошла, плача и ругаясь нехорошими словами. Впрочем, лет десять назад отец так же простодушно откликнулся на звонок и потащился из Теплого Стана в Текстильщики, где получил в честь 9 мая пакет вермишели и пакет поломанного печенья. Больше ни разу не ходил.

Ничего не меняется — фирменный стиль. Все же интересно посмотреть в глаза авторам акции. Именно реальным людям, а не абстрактному собесу с военкоматом. Неужели непонятно, что лучше не давать ничего, чем провоцировать гипертонические кризы?

 

 

Королева Юга

Подсела на Живой Журнал. Хочется выкрикнуть в никуда хронику своих злоключений. Может, кому пригодится, как бороться с Минздравом. Но порой в ЖЖ вылезает такое…

Инопланетяне среди нас, что ли?

Например, один вьюноша меня жить учит.

«...быть бедным позорно. Согласитесь, было бы странно относиться к слабому как к равному только потому, что он слаб. Это уже отдает гнилым душком политкорректности...

...Пенсионеры вообще в любом обществе являются балластом. А у нас они еще и необычные. Негативное отношение к старым и больным вызвано тем, что большая часть представителей этой группы родилась и выросла в деревне.

...я бы такого дорогостоящего отца тянуть не стал. Будущего у него по-любому нет, а у детей — есть. Я бы по чисто этическим соображениям не смог "украсть" эти деньги у детей, которым они явно нужнее».

Я озадачилась — может, это прикол такой у представителей высокотехнологичных безбалластных цивилизаций? Чтоб меня вывести из себя, чтоб я взвилась на метле, а он мне вслед крикнул, что я тоже дикая, из дремучей деревни? Интересно, а в своей цивилизации они старичков на что пускают? Может, на абажуры? Или перерабатывают в «Вискас»?

Мамы-то у них есть?

Как же я устала!

Проверка детских тетрадок вызывает неодолимое отвращение. Начала читать том современной английской драматургии — не понимаю смысла. Пыталась дописать две статьи — бросила, не вспомнив, что собиралась сказать. Включила утюг — глажка еще более отвратительна.

Пробовала общаться с папой — но он полагает, что мы находимся в цирке, а я сижу не на том месте, которое соответствует купленному билету, — следовательно, сошла с ума, потому он не видит смысла со мной разговаривать.

Вконец отупела. У меня нет личного времени.

Он как ребенок — то и дело зовет. Пить. Есть. Перевернуть подушку. Зажечь свет. Погасить свет. Найти конец цепной реакции. Подключить к гринвичскому времени. Разоблачить водителей горных троллейбусов.

— Лариса! Скорее, скорее сюда!

— Что случилось?

— Не знаю... Забыл.

Время искрошено в лапшу. Дискретно, а не линейно.

Ему страшно, понимаю. Но мне тоже — невозможность хоть на чем-то сосредоточиться, хоть одну мысль додумать до конца! Почитать. Прийти в себя. Внутренне помолчать. Хватаю воздух, как рыба.

И постоянный недосып.

Мозги, видимо, сопротивляются постепенному удушению — поэтому в них кристаллизуется спасительная идея. Надо бы уговорить Аню побыть летом с отцом на даче! А я буду к ним по выходным приезжать. Дианочка вполне одобряет — свежий воздух может его укрепить.

Деньги предлагаю приличные — больше моей зарплаты. Она соглашается на удивление легко, ее отсутствие удобств не пугает.

— Аня, но там только электроплитка, и то слабая…

— А я и на костре могу!

Смеется. Ей нравится, что не в городе, а на воздухе. Она цветы любит. И помидоры собирается выращивать. Но для этого надо уйти из грабительской фирмы и отказаться от других подопечных. Хотя начальник на красном «ниссане» ни за что не отпустит. Но она что-нибудь придумает.

— Он хотел меня старший сделать — как диспетчер. Быстро думаю, сказал. А я не хочу, я лучше с больным. А телевизор там есть?

— Телевизора нет.

— Без телевизора не согласен!

После ее ухода обнаруживаю на столе книжку.

Могла бы и заранее угадать, что привлекает киргизских девушек. Истории провинциалок, приехавших ловить столичную удачу, — немного цинизма, немного секса, много агрессии и налет гламура. Униженные, но умные, сцепив зубы, идут по трупам обидчиков к заветным миллионам.

Смешно, но на последней странице ее рукой — цифры, цифры, столбики цифр. Деньги считает?

Что до книг, так по мне лучшая на эту тему — «Королева Юга» Переса-Реверте. Мексиканская барышня, потеряв бойфренда в наркоразборках, бежит от наемных убийц и, закалившись в испытаниях и унижениях, становится главой синдиката наркоторговцев на юге Испании. Ум, пассионарность, страсть — и деньги, деньги, деньги. Ответ женщины жестокому миру. Понятно, что криминал — но зато какой характер!

Мысленно называю Аню «королевой юга».

Коня на скаку остановит…

Наблюдаю ее на даче. Еще больше потрясена энергетикой невозмутимой азиатки. Удивительно, но на природе, вне городских стен, она вдруг никакая не Аня — только Алтынай.

Говорит, муж за нее платил калым — тридцать баранов и две с половиной тысячи долларов. Ее витальность заразительна. Папа порозовел и даже пытается шутить. Она одинаково ловко и весело топит печку, стирает стариковские кальсоны и поливает клумбы. Обнаружила старый велосипед и летает с использованными памперсами в сторону дальней помойки.

Но и это не все — оказывается, у девушки еще и с техникой все в порядке! Телевизор-то мне сын по такому случаю отдал, но к нему нужна антенна. У нас TV плохо ловится, соседи ставят навороченные тарелки — она же небрежно присобачила к телеящику шнур от мобильника и наслаждается отличным изображением.

— Анечка, как вы догадались?

— Не знаю… Догадался как-то. Ну, просто подумал, что так работает.

Зато, к великому моему удивлению, дитя гор и степей спит с кухонным ножом под подушкой. Смертельно боится бродящих в окрестностях таджиков — считает их нецивилизованными головорезами. Эти межнациональные тонкости мне непонятны. Кажется, таджики — вполне милые люди, в позапрошлом году хозблок мне построили. Правда, местами он уже разваливается, но зато какие вежливые.

Эээ, это вы про них ничего не знаете! Они совсем разбойники!

— А с узбеками у вас как?

— Нормально. Но они не такой, как мы. Наш язык резкий, грубый, у них нежный. И женщины у них красивый. У нас в Оше много узбеков. Мой родственник на узбечке женат — красавица, как картинка, но есть какой-то непонятный колдовство — уж так он ее слушается!

Папенька, по Анечкиному мнению, еще молод. Вот ее стодевятилетнего дедушку сажают на коня (сам уже не может), и он три часа по горам скачет, стада объезжает — у него там собственное джайлоо.

— Аня, — спрашиваю, — а вы на коне... тоже?

— А как же, с три года. Но больше машину люблю. Меня отец учил — по степи пустые бутылки расставлял, а я между ними ездил. Вы быстро идите на курсы! Как без машины? С таким сумкам таскать в вашем возрасте! Красивый женщина должен машину иметь! Если нет денег, сначала можно подержанный «жигуль», а потом уж... Я вот тоже с «восьмерки» начинал! Когда захотеть, оно само придет...

В общем, сейчас у нее белый «мерседес»!

— …!

— Вы не удивляйтесь. У нас в Киргизии машина дешевый.

С чтением за этот год что-то произошло. Пропал интерес к тому, что не про меня. А что теперь про меня? Почти ничего. Что сейчас в фокусе литературы? В основном, терзания умных и недооцененных молодых людей, их неврозы и комплексы, естественные для мира, где никто никого не любит. А покажите мне героинь пенсионного возраста! Да еще с лежачими стариками! Как они решают экзистенциальные проблемы? Как не превращаются в слезливых амеб? Нет, про старушек особо гуманные авторы иногда пишут — но несчастных и убогих. А моя героиня где?

Анечке легче найти себе чтиво — оскорбленная девушка размахивает пистолетом, а коварный старикашка-миллионер ползает на коленях, вымаливая прощение и суля половину состояния.

Купила розу — плетистую, с огромными цветами, кремово-розовыми, и обалденным запахом. О! Шелк! Бархат! Амбре! Все хорошо, но я вообще-то туфли шла покупать, а не розы.

Позвонил Петька — вдруг обломилась какая-то премия, и он не знал, куда ее девать. Продегустировали в ресторанчике невероятно прекрасную пищу под названием «каре ягненка».

Соседка приехала из Питера — весь этаж пропах корюшкой. Мне тоже принесла корюшки, но после ягненка — ик! — в меня уже ничего не влезало — ик! Завтра вот пожалею, точно.

Нашла в шкафу французские духи «Любовь в Париже» — коллеги на юбилей дарили. Распечатала.

Позвонила на дачку — Аня рапортует, что больной хорошо ел и бодро себя чувствовал. Можно расслабиться.

Короче — начиталась книжек, налопалась барашка с красным вином, розы дышат амброзией на балконе, а я брызгаюсь в комнате «Любовью в Париже». Это все май, правда. И свобода.

Ночью мне снятся горы.

О, розы, розы!

Папе исполнилось восемьдесят семь. Фотографировать не решилась, ибо вид неутешительный. Мы просто отмечали событие — с пивом под кустом сирени. Именинника выкатили на крыльцо, но сегодня он не в форме — голова падает, изо рта ниточка слюны. Аня подвязала ему слюнявчик. Красавицу нашу восточную тоже не решаюсь фотографировать, но по другой причине — блеск стоматологии затмевает солнце! Обычай такой — дедушка золото подарил, отказаться нельзя. Я ее уговариваю вернуть белозубость — на японку будет похожа. Нет, говорит, родственники не поймут.

 

 

Клан Черной Козы

Истории из киргизской жизни — естественно, в стилистике сериалов, но если отбросить скорлупки — ядрышки те еще! Ощущение — как от Фенимора Купера, только вместо индейцев — клан Черной Козы, управляемый вышеупомянутым дедушкой. Почтенный аксакал девушку Алтынай назначил своей преемницей, тем самым пренебрег наличием в семье множества лиц мужеского полу, поскольку те запятнали свое честное родовое имя кто связями с наркомафией, кто отсидкой, кто еще чем.

Теперь понятно, почему телефон трезвонит каждые полчаса — родственники то и дело докладывают, кто женился, кто родился, кому муж подбил глаз, у кого стройка, кто машину раздолбал, у кого дочь-отроковица потерялась. Алтынай разруливает — родственники мигом скидываются на машину и на свадьбу, отроковица отыскивается (под забором, но живая — теперь проблема после такого позора ее пристроить замуж!), побитую жену на несколько дней прячут у сестры... Словом, клан Черной Козы живет бурной жизнью под чутким руководством честной девушки Алтынай.

— Я так устал... — жалуется она, делая очередной укол. — Не женский это тяжесть — решать дела племени!

Показывает фотографию — бабушка и двое внуков, это Анины мама и дети. Детьми она откровенно гордится — девочка играет на чем-то национальном, даже вместе с фольклорным ансамблем на зарубежные гастроли выезжала. А у мальчика — футбол и шахматы. Футбол Аня считает отчасти своим достижением — сына с врожденным вывихом возила оперировать в Турцию.

— Почему в Турцию?

— У нас такой операций не делают. Люди сказали — в Турции могут. Я взяла его и поехала. Теперь футболист!

— А вот один раз я выручил родственника из армии. Ему там плохо было, сначала звонил, жаловался, потом совсем пропал. Я поехал искать, спасать. Нашел в хлеву, он за овцами ухаживал. Худой, голодный. Как раб какой-то! Я так раскричался, снял на мобильник, начальнику пригрозил — засужу!

— И чем кончилось?

— Комиссовали.

А больше всего она любит убегать ото всех на киргизско-китайскую границу, куда добраться можно только на коне, где не работает мобильник, стоят горы до небес и дедушка пасет... как это... корова такой, снежный?

— Як?

— Ну да, як! — и опять сияет золотом.

— У нас в горы возле Оша прекрасный цветок растет, зовут Айгуль. Значит — лунный цветок. Больше нигде не растет. Кто видит — не может забыть. Он такой… мрачный даже… утром красный, днем фиолетовый, вечером черный. Один раз приехал жена швейцарского посла, и так полюбил тот цветок, что хотел дочку назвать!

— Назвала?

— Муж не разрешил. Зачем в Швейцарии Айгуль?

— Аня, до чего мне ваши тянь-шаньские ели понравились! Как стрелы — тонкие, острые, легкие — не скажешь, что огромные. Иногда просто акценты на склонах, а иногда весь водораздел топорщится, как пила.

— О, у нас еще один странный елка есть. Но редко бывает. У них одна сторона красный, совсем красный. Говорят, однажды так было, что мачеха под елкой зарезал ребеночка. Не знаю, просто так говорят.

Я готова слушать и слушать — про заснеженные перевалы, где волки не только воют, но могут запросто сожрать автомобилиста, и про красные глаза шакалов, окруживших жилье, и тогда, если не знаешь специальных слов, пиши пропало. А еще про тонкости национальных костюмов, и про трехэтажные юрты для туристов, и про особую дедушкину юрту, всю в экзотических узорах (иностранцы хотели купить за большие деньги, но он не продал), и про Акаева с Айтматовым. Про Акаева мне было и вовсе интересно — всегда считала, что интеллигентный академик самая подходящая кандидатура в демократические президенты.

— Нет, — качает головой Алтынай, — мягкий был, слабый. Сам ничего не решал, за него семья решал. И жена. Такой долго не продержится. Но хороший.

— А сейчас у вас какой?

— Сейчас Бакиев. Злой. Жадный. Родственников тащит на все посты.

— Значит, надо нового выбрать?

— Э, ничего не будет. Новый своих родственников тянет. У нас по-другому не будет. У нас так.

— А в советское время лучше было?

— Для простых людей — конечно, лучше. И вот интересно — раньше как делали? Соседи на улице выставляли столы, принимали гостей по очереди. Не только кушать — так, сидели, разговаривали. Песни пели до ночи. А теперь — нет, перестали… Почему, думаете?

У меня куча несделанной работы, а я сижу и уши развесила.

Зато теперь в моей копилке еще одно место, куда мне очень-очень хочется — на изумрудные пастбища, где дедушка-аксакал яков пасет.

Нет чтоб сидеть тихо под кустом и нюхать розы — придумала себе автокурсы. Нет, это не я придумала — это меня Алтынай выпихнула: «Пока с ним сижу — вы должен получить права!». В общем, нервирую инструктора, а мой покинутый садик тем временем цветет и пахнет — прилетаю, как туристка, припадаю к нему на выходные — и опять улетаю рулить. Причем, учитывая отсутствие как машинки, так и перспектив на нее, выглядит такое заполнение досуга довольно неостроумно. Но Алтынай твердит — главное захотеть. И представить в голове то, что хочется. Но представлять не вообще машину, а конкретно — марку, цвет. И все тогда будет. Ну прямо НЛП — нейролингвистическое программирование.

— Ань, а деньги, деньги где я возьму?

— Вы прямо как маленький. Сами придут!

 

 

Сказки Шехерезады

Пока Алтынай возится с папенькой, как с дитем, кормит-поит-стирает, а также по собственной инициативе косит газончик, соседи точат зуб на понаехавших. Им не нравится, что ее навещает муж Рустам, разбитной шофер, который на здоровенном фургоне возит царицынскую колбасу по подмосковным магазинам. И если проезжает мимо — как не навестить любимую женушку? От председателя правления и дежурного милиционера честно откупается казенной колбасой. А соседям не нравятся не то чтобы фургон или колбаса — им не нравится существование киргиза в принципе. А мне нравится — веселый и смешной, Анечке помогает довезти папу до душа на инвалидной коляске, да еще и помыть-побрить, а потом беседует с ним на разные среднеазиатские темы, от чего папа иногда приходит в себя и вспоминает, как его в войну лечили от малярии в душанбинском госпитале.

Душевно-семейно провели последние выходные — Алтынай кормила нас бешбармаком, Рустам устраивал мне динамическую тренировку к экзамену в ГАИ, изображая регулировщика, я же изображала трамвай. Потом Рустам фотографировал цветы и медитировал на пруд, а Анечка развлекала меня байками из киргизской жизни — про горных яков и змеиного царя. Гармония!

Уехала в Москву... И началось!

Колбасный фургон заехал колесом в канаву соседа-генерала и нарушил ее геометрические очертания. Генерал, по обыкновению, стал орать, выпучив глаза — он всегда выразителен, как гоголевский персонаж. Честные киргизы пытались умаслить его деньгами, но, видимо, недодали. После серии взаимных оскорблений с национальным уклоном дело дошло чуть не до драки. Алтынай пыталась разнять мужчин, в процессе чего пылкий шофер подбил своей красавице глаз.

Обо всей диспозиции узнаю по телефону от бдительной соседки, которая доводит до моего сведения общественное мнение. Лариса! Ты устроила притон! Ты пускаешь в дом хулиганов, пьяниц и наркоманов! Ты сущим бандитам родного отца доверяешь! Сообщается это в полночь, да еще с многозначительным предисловием, от которого я чуть не получила инфаркт — думала, что-то с папой.

В итоге шофер изгнан с территории и объявлен персоной нон грата. Остается надеяться, что Алтынай, обидевшись, не сбежит вслед за мужем и не бросит нас на произвол судьбы.

Три дня, в промежутках между пересаживанием лилейников, отпиливанием веток и печением пирогов с ягодами, намеревалась бесстрашно поразмыслить о собственном возрасте. Поскольку от звания старушки скоро будет трудно отвертеться, примеряла маски эксцентричных старушенций, от Аллы Пугачевой до черепахи Тортиллы. Тортилла мне ближе — можно, не роняя достоинства, снисходительно учить жизни разнообразных Буратин. В связи с этим собиралась сочинить назидательный текст для барышень из ЖЖ с описанием засад и подводных камней возраста цветущей зрелости.

Поразмыслить не дали — бурное кипение жизни снова нарушило мои планы. Анечка встретила меня с заметной припухлостью лица и вялотекущим сотрясением мозга, которое ей устроил пылкий супруг, мстя за несостоявшуюся драку с генералом-киргизофобом. В результате незадачливый варвар отлучен не только от моей дачи, но и от оскорбленной супруги. Он даже пытался ее выкрасть, но она не далась, искренне преданная медицинскому долгу. Для защиты от агрессора родственники выслали ей подмогу — очаровательную двадцатидвухлетнюю малышку Балдырган, баскетбольного роста и ста четырнадцати килограммов веса. Если такая огреет сковородкой (или, соблюдая национальный колорит, бишкеком1 ) — мало не покажется даже Манасу.

Малышка оказалась страшной оптимисткой и сторонницей позитивной психологии, а заодно студенткой какого-то телевизионного вуза. Дева-Гаргантюа гоняла на велике, лопала пироги и делилась планами возрождения киргизского кинематографа на материале Айтматова, я же таращила глаза, поскольку столь обильно цветущую плоть видела только у Кустодиева. Надо сознаться, в этом есть что-то поэтически-эстетическое!

В правлении садового кооператива тем временем тоже продолжались войнушки. Морально ущемленный генерал, хоть и стребовал с киргизов штраф за попорченную канаву, на этом не успокоился и написал кляузу. Председатель же кооператива, узнав про штраф, взъелся на генерала за превышение полномочий и велел деньги обиженному нацменьшинству вернуть, а на дверь магазина приляпал дадзыбао, обличающее генерала в подрыве авторитета правления. Обесчещенный генерал продолжает злиться и излучать в пространство волны ксенофобии. Волны плохо действуют на папину голову — ему мерещится, что он очутился на спутнике, где его донимает космический холод, поднимает крик и успокаивается только услышав треск поленьев в печке. Но важен именно треск — температура воздуха его не интересует.

Итак, вот наша жизнь: засыпаю под орущий телевизор и скачущую на экране Пугачеву в балахоне, похожем на костюм белого медведя (малышка обожает смотреть конкурс «Новая волна»), под писк Анечкиных эсэмэсок (ревнивец методично бомбардирует ее посланиями «Я тебя люблю!» и «Я тебя убью!») успеваю краем уха уловить малышкины эротические телефонные разговоры с неким сирийскоподданным, который ужжасно хочет ее, опять и немедленно, в три часа ночи (ааа, теперь я поняла, кто накидал окурков в клумбы, пока я отсутствовала — любвеобильный сириец побывал и здесь!). Через час просыпаюсь, потому что мне снится пожар, а папа монотонно кричит: «Холодно! Холодно! Холодно!». Пожар снится потому, что Алтынай, растапливая в сонном состоянии печку, случайно бросила туда хирургическую перчатку, и воняет горелой резиной. Малышка же дрыхнет богатырским сном, скинув одеяло (в доме африканская жара), обнажив обильные телеса и храпя, как три Добрыни Никитича.

В общем, песня.

Никакую маску подходящей старушенции я себе так и не подобрала.

Зато у меня третий день жутко свербит в середине лба, где третий глаз.

Починяю забор, поднимаю взор — мама дорогая! По улице, важно выпятив грудь, ходит натуральный дервиш в восточном халате и тюрбане. Начинаю неприлично ржать — а он возмущается: «Не имею права в любымый одэжда ходит, да?»

Откуда берет деньги рука дающего?

Королева юга.

Иногда кажется, у нее в жилах огонь.

Она меня гоняет в хвост и в гриву, дабы держать в тонусе — заставила кататься на велосипеде и плавать в ледяной речке, потом кормила пловом и рассказывала, как будет принимать меня в Киргизии. По-родственному, но в качестве самого почетного гостя!

Про денег не беспокойтесь — только приезжайте! Мои друзья свозят на Нарын — вы знаете Нарын? Это самый красивый место! Я вам мужа хорошего найду! У меня все друзья — министры или наркомафия.

— Ничего себе диапазон! Министры и наркомафия!

— Так у нас это — одно и то же.

— А муж мне зачем?

— Чтоб на руках носил!

Она обо мне заботится! Я прямо слезу пустить готова. И о папе тоже заботится. Он ожил — то ли от непритворного внимания, то ли от полумагиче-ских снадобий — Алтынай закапывает в землю бутылочки с самодельными микстурами, и когда они наберутся от земли сил, — раскапывает. Жует травки, делает из них какие-то примочки. Пролежни у него исчезли, да и голова сильно прояснилась.

Полюбила ее прямо как дочку.

— Анечка, я бы вас удочерила!

Но у нее есть своя мама. Тоже колоритный персонаж — она, оказывается, всю жизнь одевается в розовое (о, вот оно где вылезло!) и… пишет стихи!

Забавно — знаю одну болгарскую поэтессу, которая одевается только в белое. Небольшие национальные цветовые различия, а заход один! Мне тоже, что ли, во что-нибудь такое пожизненно одеться? В черное, к примеру?

— Правда, стихи, Лариса Петровна, только не смейтесь!

— А чего мне смеяться? Я и сама пишу. Писала, то есть.

— Она всегда пишет. Про любовь. Ох, она такой несамостоятельный! Отец ей работать никогда не разрешал, а когда он умер — только плакать может! Как маленький! Она так его любил! Я маму жалею. И брат мой такой несамостоятельный! Я им спрашиваю — что бы вы без меня делали?

А я — что бы я без нее делала?

Жизнь и смерть перетягивают канат — здесь и сейчас. Мне бы в одиночку не удержать.

— Аня! У вас когда-нибудь умирали на руках больные?

— Было такое самое... Я тогда в больнице работал. Человеку плохо после операции, умер в мое дежурство. Анестезиолог как раз был дежурный врач, я его звал, но он трахался в кабинете с другим врачихой. Так противно, не люблю вспоминать.

Тяжести декоративных, но несъедобных груш не выдержала громадная ветка, рухнула на электрический провод и устрашающе закачалась. Мои попытки пилить ее со стремянки заметил давешний дервиш и предложил помощь, тут же отвергнутую по причине неплатежеспособности.

Ай-яй! — сказал азиат. — Разве помогают только за деньги? Подержи халат!

Я так и стояла в обнимку с ватным халатом, остро пахнущим чужой страной, пока он, тряся бородкой, лез на дерево и отпиливал сук, а заодно еще много других, в результате чего локальная энергетическая катастрофа не разразилась.

И сдается мне, что «хитрожопы» в нашей реальности вовсе не азиаты, а отдельные вполне единокровного вида соседи, которые продолжают диверсионными методами отключать уличный фонарь, чтобы свет не попадал на их парник с огурцами (огурцы «рано ложатся спать», поэтому фонарь им вреден). А то, что Анечке неуютно ночью выходить в кромешную мглу, наполненную тенями таджиков, — их мало волнует.

С папой становится все труднее общаться. Он здесь — но как бы и не здесь. Соседи, бывшие сослуживцы, навестили его из вежливости, но повторять визит не стремятся. Мне кажется, у него окукливание на грани перехода к ангельским крыльям. Но по ночам он иногда разговаривает с Алтынай — про детство, про войну, про службу в Средней Азии. Или просит сказку. Дачка фанерная, все слышно. Иногда она ему просто детские книжки читает — из стопочки, которую мой внук здесь оставил. Что угодно готов слушать, хоть про семерых козлят. Со мной говорить не желает — начинает яриться и обвинять. В чем? А непонятно. Это я виновата в старости и болезнях, это я змея и кровопийца. Или снова бред про горные троллейбусы. А мне бы с ним посидеть, поговорить, за руку подержать. Понятно же, что человек на краю — хочется смягчить любовью и лаской. Но я и этого не могу! И только Аня врачует мое отчаяние — говорит, что нет моей вины, что это стандартный случай, она-то уж навидалась — близким от таких больных всегда сильнее достается. Когда человек в неадеквате, он всегда жесток именно к тем, кто рядом. А с чужими удается держать дистанцию — видимо, какой-то предохранитель в мозгу еще функционирует. Анечка утешает тихо и ласково, будто обкладывая меня ватой, будто перевязку делая — интуитивный психотерапевт, анальгезирующий компресс.

Сейчас у нас все хрупко уравновесилось. Она бережна с ним. Он ей доверяет. Остановись, мгновение, — но уже осень на носу, а домик не утепленный. И совсем уж на меня холодом подуло, когда Алтынай запросилась в Бишкек на пару месяцев. К детям — ну что я, не понимаю, что ли... Но как-то тоскливо и страшновато. Год она со мной — как бы я этот год пережила без доброго ангела? Но лето еще длится, и пока она здесь — стараюсь выспаться впрок. Засыпаю под папино монотонно-бесконечное бормотание, будто пластинку заело:

— Откуда берет деньги рука дающего? Откуда берет деньги рука дающего? Откуда берет деньги рука дающего?

 

 

Золото и серебро

Моет посуду и рассказывает, как купила в Бишкеке дом с привидением и его оттуда пришлось выкуривать с помощью не то муллы, не то шамана.

Верить? Не верить? Скорее, нет. Но...

Ох, осталось только посыпать голову пеплом — видимо, мне теперь только приземленная реальность по зубам, а не пятое не проявленное измерение.

— Поставили у нас памятник в Бишкеке, — говорит она, нежно меняя повязки. — Раньше был Ленин с рукой, все понятно, как в школе учили. А тут сделали статую — летучий женщина с распущенным волосам, в открытый платье. Странный такой… Куда летит, зачем — никто не понимает. В руке что-то круглый — а что? Ну, поставили бы мать с ребенком, в национальный костюм. А так — никто не понимает. Народ возмущается. В Оше люди вообще обиделись, не дали Ленина снимать. Так и стоит…

Трудится, как пчелка, на лету делая кучу работы, о которой я и не просила. Старается — видимо, и правда жалеет. Миксбордеры в образцовом порядке, засохший можжевельник спилен, на его месте новый цветник. Вот только с помидорами ей не удалось — непривычный климат.

— Анечка, милая, спасибо, но разве я вас еще и в садовники нанимала?

— А что, пока дедушка спит, я буду сидеть как бездельник?

Ну как не верить в ее добрые намерения? Некоторые вещи чувствуешь, что называется, животом. Дышишь рядом с человеком и ловишь волну, как он к тебе относится. Сейчас мы вместе сажаем розы. У нее прелестные руки — маленькие, нежные, почти детские. И ступни такие же. Пальчики тонкие. И аккуратный маникюр — к моему приезду, что ли, делает?

— Лариса Петровна, отдайте лопату, я сам яму выкопаю — у меня сил больше… Раз, раз — и все… У вас такой сад — прямо рай, вот бы сюда мою маму. А можно ее к вам в гости на следующее лето?

— Аня, да ради бога! Давайте и маму. И сами.

— Вы с ней подружитесь. Может, она с вами плакать не будет. Хотите, я скажу, что у вас в характере главный?

— А что?

— Вы боитесь кого-нибудь огорчить. Вы очень деликатный. А я грубый.

— Аня, ну какая же вы грубая! Вы наш добрый ангел!

Посуровела.

— Вы не знаете, у меня есть один плохой качество. Я жадный. Я деньги очень люблю. И золото. Вы думаете, почему золото ношу, а не серебро?
Золото — грубый, горячий, он для грубых людей. А серебро — нежный, таким как вы. Вот поеду домой, вам киргизское серебро привезу. Я уже понял, какой форма
нужен — геометрический, строгий.

Любишь золото — и люби. Твое дело, не мое. Ты же Алтынай — золотая. Золотая девочка.

— А хорошо бы стать миллионером. Знаете, такой случай у нас. Один человек, горький пьяница, попрошайка, жил в аул с названием «Плохое место». Бедный такой, куча детей — и вдруг ему наследство. Какой-то родственник клал маленький сумма в швейцарский банк. В 1946 году, на 50 лет, и там указание — вручить десятому внуку. Это в девяносто шестом, значит. А он как раз десятый. И вот приезжали к нему люди из Швейцарии, все в костюмах, на черных лимузинах. И тот пьяница стал миллионер, теперь почетный гость на все свадьбы и похороны. Я вот только не понял, почему чиновники деньги отдали, себе не оставили. Швейцарцы, что ли, наблюдали?

Веселая, прибегает из магазина. Маленький дачный магазинчик, где торгует улыбчивая девушка, — осетинка, кажется.

— Мы с Ирой про вас говорили.

— Ань, ну что про меня говорить?

— Ира спросил, сколько лет вашей хозяйке. Я сказал — она не поверил. Выглядите не на свой возраст.

Комплимент нам всегда кстати, особенно про возраст, только терминология напрягла. Резануло слово «хозяйка». Вроде как она у меня в услужении. Почему-то неприятно — я-то ее как родную воспринимаю.

Как холодной воды за шиворот.

 

 

Персидский принц

— Лариса Петровна, я вам сейчас в таком сознаюсь, в таком сознаюсь… Вы не будете презирать? Я два месяца жил с бомжами.

— О господи, Аня, как это?

— Ну, это когда я все продал и мне жить было негде.

— А муж, как он допустил?

— А его опять посадили. Через полгода.

— Как? Вы же заплатили сколько!

— У этой, убитый, тетка прокурор оказался, ничего нельзя было сделать.

— И что дальше?

— А дальше я пошел к дедушке и попросил разрешения… ну… это… торговать героином.

Видимо, глаза у меня совсем круглые, и она растолковывает. Действительность куда круче моих представлений о жизни киргизских сиделок. Родом Алтынай не из Оша, а из аула, ближе к горам, где ничего сельскохозяйственного особо не растет. Населению в этой части свободной Киргизии заняться абсолютно нечем, а жить на что-то надо, поэтому надежда только на наркотрафик. Им кормятся практически все. Но… Аня, при чем тут дедушка? Он что, контролирует бизнес? Возит героин на яках? Бред какой-то! Нет, объясняет она, это другой дедушка. Очень честный, ненавидит наркотики и среди членов своего клана это не одобряет. Ах, так это он — глава клана Черной Козы? Словом, Анечкин случай был признан экстремальным, поэтому официальное временное разрешение от дедушки она получила — но дала клятву с этим через два года завязать.

Интересно получается: ей стыдно сознаться, что жила с бомжами, а что наркотики возила — не стыдно!

Короче, на подержанном автомобиле из Таджикистана через горные перевалы (а вы на карту посмотрите, какие там перевалы!) мчится хрупкая женщина с пакетами героина.

— Анечка, и не страшно было?

— Ну да, если снег на перевале, и волки… но больше я милиции боялся.

— И что?

— За два года заработал детям на квартиру. И больше — ни-ни! Дедушке обещал.

Ощущение, что смотрю кино. У меня вообще всегда в порядке с визуализацией, а тут и вовсе — крутые склоны, ветер, поземка, ледяной серпантин, волчьи глаза и гордая девушка Алтынай, вцепившаяся в руль. Маленькая женщина против враждебного мира. Королева юга!

— Лариса Петровна, вы любите красивых мужчин?

Нууу… не знаю… люблю, наверное… но как-то на этом не концентрировалась.

— А я один раз видел такой красавец! Ну такой! Как персидский принц! Он таджикский наркобарон. У него вилла в горах, большой, как крепость. Прямо дворец, там даже павлины у него — как сказка. И вот он на меня смотрит, а глаза у него с таким ресницам — я прямо дышать перестал, какой красота. И дает мне два пакета героин, по килограмм, и я знаю, что если с таким задержат, то посадят надолго, а он видел, что я боялся, тогда надел мне на шею такой талисман из волчий клык — пока он на тебе, сказал, никто тебя не тронет. И я так и ехал до самый Бишкек, все время щупал талисман, а когда привез — клык куда-то делся, как растаял.

Киргизия разный. Это у нас в Оше так. А Рустам родом с Памира. Я один раз с ним поехал — это ужас какой! Никакой зелени, одни камни. И дома такие… лежанки-ступеньки, все в одна комната. И у них там в доме четыре столба, которым они молятся. И обязательно карандаш от тараканов, потому что вши прямо кишит. Они не моются никогда — наверное, холодно. Зимой такой ветер, что весь снег сдувает. Голый место, и заняться совсем нечем. В советское время пограничный поселок был, снабжали хорошо, а сейчас как край света. И солнце такое злое — все обветренные, прямо черные. Зато у них танцы и песни очень-очень красивые. И наряды. Похож на наши, но только перышки на шапочке не наверху, а так, сбоку.

— Аня, а перышки должны быть от какой птицы?

— Сова. Я вам случай расскажу. У нас один дедушка любил, чтобы внучки носили такие национальные шапочки. Близняшки, по три года. И вдруг одна пропал, весь аул искал, не найдут никак. Но нашелся — по шапочке. Шапочка с перышком лежал около норы — суслики внучку туда затащили, пока она спал. Четыре часа в норе! Замерз очень, но живой.

— Ань, суслики же маленькие! Может, сурки?

— Наверное, сурки. Не знаю как у вас, у нас — суур. Я думал, по-вашему — енот. Я когда в гостях у дедушки на джайлоо, смотрю на них в подзорный труба. Они совсем как люди — моются везде, даже подмышки. Приходят в ручей и моются. У нас и женщину-чистюлю так называют — суур. Еще цветы собирают. А как невест воруют, расскажу? Их соберется шесть или восемь суур и делают набег на соседний семья. Там берут невеста, приводят к себе. Она у них несколько недель живет, потом отводят обратно.

— Ань, а это не сказки?

— Какие сказки, я в трубу видел!

— Интересно, может, это люди у сурков переняли кражу невест?

— Или они у людей? А еще такой случай знаю — у меня был дядя, такой красивый, такой красивый... Забрали в армию, на флот. И вот матери сообщают — погиб. Что случилось — не говорят. И привозят в закрытом гробу. А мать плачет, плачет — не хочу так, откройте гроб. Открыли — а там вместо него большой рыба. Мать в обморок упал. И умер, очень скоро.

— Аня, вы хотите сказать, что это правда?

— Правда-правда. Все же своими глазами видели!

 

 

Мухомор и кувшинки

— Астматика трудно придушить — он умеет экономно пользоваться последними остатками воздуха, поэтому менее уязвим!

Это мы с подругой Катей обсуждаем жизненные стратегии, наслаждаясь не только последним теплом, но и кулинарными изысками: жюльеном, шарлоткой и малиновой настойкой. Уже вторые выходные празднуем ее день рождения — сорок восемь, из которых тридцать она ухаживает за инвалидной мамой, большую часть времени проводя с ней в ярославской деревне. Там есть все, что доктор бабушке прописал, — вольный воздух, огород, цып-цып-цыплята. Прискорбное обстоятельство только повысило градус Катиного природного жизнелюбия — радость она извлекает отовсюду, как изюм из булки, еще и делится с окружающими. Пространство и время вокруг нее закручиваются воронкой — аж гудят, а персонажи ее жизни, мифологичные и анекдотичные, описываются так сочно, что в носу щекочет, как от шампанского.

Сейчас она рассказывает про приятельницу, которая так верила в сбычу мечт, что, неэкономно вдохнув, улетела за счастьем в Австралию налаживать экологический туризм. В итоге на ее личной экологической тропе немецкую туристку сожрал натуральный крокодил. Ужасная трагедия, но хохочем, как ненормальные. Веет корицей, грибами и яблоками. Алтынай из угла сурово и недоверчиво смотрит на шумную Катю, но я знаю, что скоро эзотерические женщины кинутся друг другу в объятия.

Ну да, свершилось... В общем, узорная юрта в Киргизии теперь обещана не персонально мне, но нам с Катей на двоих.

Беседуем уже втроем — на этот раз об эффективных зельях из мухоморов, непременно зарытых в землю. Катя тоже знает магические техники, сама собирала в фольклорных экспедициях. Деревенские жители недавно заявились к ней в дом целой делегацией — нужно было переселить домового из одной избы в другую. А то местный колдун, видишь ли, умер, и больше некому.

— Кать, неужели получилось?

— Пока не знаю, вроде да, а там видно будет.

У Алтынай свои техники, и главная — это гадание на камнях. Но, говорит, здесь нельзя, у вас камни грязные, вот в родных горах она когда-нибудь нам погадает. И опять обещает нам киргизского серебра привезти — сережки-колечки всякие. Потом девушки обсуждают, какой формы и цвета ореол висит над головой человека, которому скоро умирать. Видения у них похожие. Я, кажется, тут лишняя.

Сажусь на велосипед и нарезаю круги меж садовых участков, неосмотрительно забыв о выпитом пиве. Победительно возвращаюсь, чудом не упав в канаву, почти снеся чужой забор и слегка поцарапав чью-то шикарную тачку. Аня смотрит на меня, красную, запыхавшуюся, и смеется:

— Эх, Лариса Петровна, я же вам говорила об экономном дыхании!

Мы снова смеемся, и тут становится слышно, как папа надсадно кашляет, а Алтынай ворчит на себя — забыла, где прикопала очередную бутылочку со снадобьем.

Он спит, идем гулять. Речка делает изгибы, расширяется, сужается, показывает то песчаный бережок, то старую березу на обрыве. Там ивовые шатры сгущают тень с запахом болотца, тут шоколадные камышины поют на ветру. Донные травы волнуются, сплетаются, упругая плоть воды не дает им распрямиться, гнет в ту сторону, куда бежит сама. Как время.

— Ваш красота такой зеленый! — улыбается Алтынай. — Не как у нас. И речка такой тихий.

Я вспоминаю, как ревет, вылизывая валуны, красавец Аламедин. Две красоты — непохожие, как серебро и золото.

— А я хотел увидеть белый кувшинку. У нас нет. Елки, березы — эти есть, а кувшинки нет. Я на картинке видел — такой красивый! Светится весь! Растет здесь?

Не хочется огорчать, но белые мне здесь не попадались. Слишком близко Москва, слишком все загажено — нимфеи любят чистоту. Да и выдрали бы граждане непременно, если б и росла. Желтых и то почти не стало.

— Приезжайте, Анечка, ко мне в Ярославскую область, — говорит Катя. — Там — сколько угодно.

— А у вас нельзя сделать фиктивный прописка? — интересуется Алтынай. — А то я хочу гражданство. В Москве прописка дорого.

— Я узнаю, — обещает Катя. — Но у нас мистические места, дикие. Потусторонние сущности и все такое. Не боитесь?

— Не боюсь. Я умею.

Катя вовсе не шутит насчет сущностей, точно знаю. Сама у нее в доме как-то встретилась с кикиморой. И дом у нее готический — восемнадцатого века, сумрачный, с летучими мышами под крышей.

У тропинки стоит красный мухомор, Аня в восторге — никогда не видела. Фотографирую ее, счастливую, с мухомором, потом с Катей, потом на фоне мельницы, потом в зарослях каких-то метелок, и наконец мироздание дарит мне совершенно неожиданный кадр. По крутому склону холма ведет вверх деревянная лестница. И там, наверху, на фоне неба и нежных выпуклых облаков стоит Алтынай. А потом к ней подходит лошадь. Такой вот романтический получился снимок — лестница в небо, а в небе девушка и белая лошадь.

Возвращаемся. Папа уже хнычет, Аня бежит менять памперсы, а Катя размышляет вслух.

— Кажется, мы ей интересны. Мы демонстрируем, как можно быть счастливыми без денег. Похоже, раньше ей это не приходило в голову. Вы заметили, как она нас слушает? Это для нее — другая реальность. Нет, а вы видели ее синяки? Просто черные. Она рукав подняла, показала. Это не муж, это дикарь какой-то.

М-да... А мне казался симпатичным. Совершенно не разбираюсь в людях.

Давешний дервиш, проходя мимо, попросил попить водички. Понятно, пообщаться хочет. Сел по-турецки с чашкой на газоне, глаза закрыл и монотонно гудит что-то свое. Потом с надеждой:

— Хозяйка, работа есть?

— Увы, дорогой! Работа есть — платить нечем.

Вах-вах, семья большой, деньги посылать надо… Плохой жизнь стал.

— А раньше лучше, что ли, была?

— Раньше не так. Вот были рядом два человек — у меня сто рублей, у него сто тыщ, но мы все равно одинаковые. Не знаю, как это сказать... Теперь по-другому: он хозяин, я никто.

 

 

Женщины, только женщины

Аня уехала. Попросила в долг, довольно много. На билет и подарки детям. Ей — как не дать? Дала, конечно.

Она привела вместо себя дальнюю родственницу — Айкыз. Тоже красиво — Лунная Девушка. Аня-два. Я так в телефон и забила. Дикарка, худенькая, пугливая, по-русски говорит плохо, понимает еще хуже. Не из города — из дальнего аула. С того самого Памира, что ли? Алтынай сказала, в Москве она все время плачет — хочет домой, к детям. Почему же не едет? А муж не пускает — требует, чтобы жена при нем была.

Я не в восторге, но уж ладно, пусть родственница. Все время боюсь, что Аня насовсем куда-то денется, — а так хоть ниточка осталась.

Обнялись и поцеловались на прощание.

— Анечка, — говорю, — скажите вашей маме, что я ей благодарна за такую дочку!

Смеется. В костюме новом, черном с красными цветами — совсем не идет при такой смуглости, ей бы белое с голубым.

Уехала.

А я снова как в дурдоме. Переезд с дачи ознаменовался полным улетом папиной крыши. Чем это, интересно, можно объяснить? Какой-нибудь экологической антропологией? Бетонная коробка форматирует его мозги хуже, чем деревянный дом? Или полевые воздействия виноваты — электромагнитные, биоэнергетические, психо-какие-нибудь? Геопатогенная зона под кроватью? Может, что-то еще?

А мы-то сами как в этом городе живем?

Вызывала на днях «скорую». Что поразительно, не начали бурчать, что к старикам не ездят. Примчались через пятнадцать минут, сняли ЭКГ и вызвали вторую, кардиологическую бригаду. Укололи чем следует, поставили капельницу, дождались, пока прокапает, снова сняли ЭКГ и только потом уехали. Пробыли в итоге три часа. И лица у женщин такие строго-сосредоточенные, такие доброжелательно-деловые... ну прямо такие... такие... хорошие советские лица — ей-богу, другого слова не нашлось.

Айкыз старается — но нет, не волшебница. Больной наш ничего не ест, пролежни снова замучили, уколы она делать не умеет. В кресло пересадить тоже не может. Папа хоть и не видит ничего, но чувствует — руки не те.

— Аня? Где Аня? Хочу Аню!

— Это тоже Аня. Аня-два.

— Нет, я хочу нашу Аню! Где она?

— К детям уехала. Навестить. Но вернется.

— Главное, чтобы Анечка не заболела! — волнуется он.

Опять не спит ночами, и я снова хожу на работу в сомнамбулическом состоянии.

Читаю, как в комментах ЖЖ одна палата сумасшедших сражается с другой палатой сумасшедших — по поводу ветеранов. Спорят — это наша обуза или национальное достояние? Размахивая колпаками, подушками и клистирными трубками... Да пусть их!

Только не понимаю, что мне с моим личным ветераном делать. Доверенность на получение пенсии у нас закончилась, а вызов нотариуса на дом, чтобы подпись заверить, стоит пять-семь тысяч. В Центре социального обеспечения дали «секретный» телефончик — там, сказали, можно за три тысячи договориться. Позвонила. Отвечают — нет, мы за такую цену уже не выезжаем, нецелесообразно.

Им теперь все нецелесообразно!

Даже до городской нотариальной палаты дозвонилась, какой-то специально уполномоченной тетеньке. Но у них там своя военная тайна. Оказывается, существует список нотариальных контор, где для ветеранов дешевле. Только список, вот незадача, куда-то запропастился. Не найдут никак. Обещали позже найти и перезвонить. До сих пор ищут.

Вдруг подумала, что оказалась в реальности, в которой значимы только женщины. Пьеса, где все роли женские. Нет, мужчины тоже присутствуют, но как-то... за стеклянной стеной, что ли. Они зрители. У них свои важные дела, работа, поиски смысла, честолюбивые устремления. Может, они и сочувствуют мне по-своему, но как безнадежно сошедшей с дистанции. Упавшей за борт. Трудно объяснить, но когда оказываешься наедине с бедой, в ситуации выживания, то попадаешь на уровень, где тебя окружает только женская, почти хтоническая энергетика. Понятно, что не только целительная и добрая. В этой игре действуют разные фигурки, от черных до белых — и ты, аллегория Медицины, и вы, архивные чиновницы, больничные санитарки, киргизские сиделки, участковые врачихи. Но когда совсем плохо и кажется, что ты уже идешь ко дну, тебя держат на плаву женские мелочи — кофе с Дианочкой, шепот Алтынай, полуседая Катина шевелюра, даже неумелые старания Айкыз — это ведь она старику попу подтирает, а не этот, на красном «ниссане».

 

 

Щастье в тройном размере

Чтобы не ухнуть в депрессию, радость надо вливать в себя ежедневно. Ложками. Как рыбий жир. Насильно, разумеется. Вчера решила впервые самостоятельно объехать квартал — тут же бумкнулась о заборчик. Пытаясь сдать назад, встала поперек улицы и вот уж где наслушалась ругани и бибиканья! Смиренно вернулась на исходные позиции. Сегодня с утреца попробовала еще раз — уже без конфузий.

Ура! Я же теперь могу ездить в ЦСО за памперсами! А то у них нет-нет, а потом кааак выдадут за три месяца! Вот и бегаешь, как челнок, три раза за три квартала. С этими тюками.

Господи, адреналину-то сколько! Так вот ты какой, настоящий антидепрессант!

Поехала в ЦСО. Стала выяснять, что нам еще положено. Слышала, у них есть санитары, которые могут лежачего дедушку донести до ванной, вымыть и вернуть в кровать. Но милые сотрудницы объяснили, что такие услуги — только для одиноких. И то раз в полгода, и по записи.

Для ходячих у них даже какие-то кружки существуют, или клубы по интересам. Проходя, видела в открытую дверь — цветочки, занавесочки, чистенькие старушки сидят и оживленно беседуют. А лежачий — это уже за скобками, не нужен никому. Мне даже крамольная мысль в голову пришла — могли бы, например, на День Победы придти на дом ветерана поздравить. Может, ему бы и полегчало.

А он ведь еще живой, еще ждет внимания — не от дочери, это само собой, а от общества. И воспринимает это внимание совсем по-другому. Почему он на меня сердится, а на Аню нет? Потому что думает, это к нему медсестру государство приставило. Заслуженно!

Телефонный звонок. Кто? Рустам? Вот уж чего не ожидала.

— Лариса Петровна, простите меня! Я был как дурак! Я никогда, никогда больше! Сам не знаю, что на меня находит! Как выпью — сразу драться. Я вас очень уважаю, и Аню очень люблю. Простите! Не хочу, чтобы вы обо мне плохо думали.

Делаю строгий учительский голос:

— Вам у нее прощения надо просить. А не у меня.

— Нет, это вы меня простите! — и взволнованно дышит.

Зачем звонил? Не поняла, ей-богу.

Сегодня — щастье есть! Даже в тройном размере!

Те два часа, пока я, оставив спящего, осваивала технику езды по третьему кольцу, старая «Ока» сына лишь изредка взбрыкивала. Сломалась же окончательно ровно в пяти метрах от подъезда — это везение первое. Почти дома! Но... машинка стоит и не дышит. И пахнет горелым маслом.

Везение второе — точно в тот миг мимо проходил сосед, ученый-геолог и по совместительству поэт. В припадке корпоративной солидарности, не жалея приличного пальто, помог откатить коробчонку в кусты, дабы она не загораживала проезжую часть. В итоге влетаю в квартиру за пятнадцать минут до визита барышни Оли из фонда «Справедливая помощь». Про «доктора Лизу» слышали? Это ее фонд. Барышня эпизодически помогает мне бороться с папиными пролежнями. Без Алтынай они опять активизировались. Ничего у меня без ее золотых рук не получается! Три месяца без нее, и проблемы нарастают, как снежный ком.

Оля — третье везение. Безвозмездно таскается к нам в такую даль с мешком перевязочных материалов (в том числе гипоаллергенных «дышащих» пластырей, которых нет в аптеке!) и отказывается от материальных проявлений благодарности. Максимум, что удалось впихнуть, — банку варенья из райских яблочек.

Уфф, как все совпало!

А если б машинка сломалась где-нибудь на Савеловской эстакаде или в Лефортовском тоннеле? И Оля ждала бы под дверью, а то и вовсе бы ушла? Вместе с пластырями!

Чем бы таким отблагодарить мироздание?

Хотя процесс, похоже, односторонний.

Оно благодарностей не требует.

 

 

Терминальная стадия

У папы жуткий отек в паховой области — видимо, из-за лежачего положения. Анечка предупреждала, но что делать? Пересаживать в кресло не могу, Айкыз тоже это не под силу — и так уже три месяца. Хорошо хоть сын приезжает иногда, носит деда в ванную, но это мало что меняет. И теперь такой отек, просто подушка — даже памперс не застегивается.

Я в отчаянии. И кто мне скажет, что я должна делать?

Хорошо хоть каникулы в школе, на работу бежать не надо.

Врачи приходили, трое за неделю. Один терапевт сказал — пить мочегонное горстями, второй — не горстями, а очень осторожно, но зато вызвал хирурга из поликлиники.

Явился хирург восточной наружности — я его узнала, тот самый товарищ Азизов, с усиками и чарли-чаплинскими ужимками.

Слюшай, чэго волнуэшся, а? Мусульманский малчик когда обрэзание дэлать, тоже отек бывает. Ну, троксевазином, что ли, намажь.

Посоветовал найти частного уролога и ушел. Отек тем временем увеличивается, от мочегонных отец вообще полумертвый, про троксевазин сами понимаете — по нулям. Ну, и куда нам дальше обращаться?

А тут еще Новый год, все врачи празднуют.

Полезла в Интернет. Нашла частника, который согласился посмотреть больного — «всего» за семь тысяч.

Приехал — крупный, холеный, в золотых очках. Долго смотрел, мял, выстукивал. Потом предложил выйти на кухню.

— Его сколько врачей смотрели? — холодным таким голосом.

— Четверо.

— И что, никто вам не сказал, что это терминальная стадия? Никто не понял? Недели две осталось. Ну, месяц — максимум.

Взял бесстрастно гонорар и ушел.

В квартире жарко, а я заледенела. И не с кем разделить ужас.

Через два дня чудо — моя Алтынай приехала! Обнимаю со слезами. Сразу деловито осматривает папу — ох, как все запущено! А он почти в отключке — даже непонятно, узнал ли ее.

Но ничего, щебечет, утешает, обещает привести его в порядок домашними средствами типа ромашкового чая, я же чувствую невероятное, безумное, бессмысленное облегчение. Теперь в этом кошмаре я не одна, и хотя в ромашковый чай не верится, почему-то кажется, что потеплело.

Она рассказывает, почему задержалась, — дедушка умер. Тот самый, с яками.

— Ой, — огорчаюсь я. — Теперь не съездим!

— Почему не съездим? Там еще родственников много!

Пьем чай, я сияю подаренным киргизским серебром на пальцах и в ушах.

— Нравится? Я вам геометрический выбирал, строгий! А Кате — тот, с красным камушком. Вы не плачьте, Лариса Петровна, все будет хорошо!

Последний врач оказался прав. Через две недели внезапно падаю с высокой температурой. Вызваниваю Аню, хотя сегодня не ее день. Примчалась, золотце, обед сготовила, в кресло его перетащила, накормила — радостно докладывает, что хорошо поел.

И вдруг через два часа:

— Лариса Петровна, «скорую» надо!

— Что случилось?

— Еще сам не пойму, но чувствую — плохо.

Приехала «скорая», врач пятнадцать минут колдовала, испугалась и вызвала кардиологическую. Кардиолог что-то ему вколола, а потом говорит:

— Даже уезжать не буду. Через пятнадцать минут зафиксируем факт смерти.

У меня трясучка и озноб, голова ватная, еле стою и держусь за Аню. Папа весь голубой и ни на что не реагирует. Я даже не уловила момент ухода. Температура под сорок — все как в тумане. Опять мироздание меня пожалело — больно было, но как сквозь вату.

Выписали какие-то бумажки, позвонили в милицию.

Он лежит мраморный. Я хотела поцеловать, Аня ужаснулась:

— Это нельзя сейчас делать! Примета такой!

Почему нельзя, не помню — сказала, что-то плохое прилипнуть может.

И закрыла его лицо простыней.

Явился милиционер, спросил у нее паспортные данные как у свидетеля. Пока переписывал на какой-то бланк, я увидела паспорт — вовсе она не Алтынай, а Айгуль.

То-то дикий памирец ее Гулей иногда называл.

А мне уже все равно, сюжет окончен, гештальт завершен.

Последнее, что вижу, — черный пластиковый мешок, который санитары волоком тащат к лифту. Господи, моего отца — как мешок с мусором!

Она обещала придти на похороны, но не пришла. Потом объяснила — не решилась заходить в православный храм. Зато притащила на девять дней огромную кастрюлю салата. Красиво так нарезанный — аккуратно, как и все, что делает. Но я чувствовала отчаянную пустоту за плечом, когда хоронили. А он лежал в парадном кителе, как в футляре не по размеру — так весь истаял. И не было покоя в лице — угрюмое страдание.

Я теперь очень люблю, когда Анечка приезжает, и мы вспоминаем его, и смотрим фотографии, и улыбаемся последним шуткам. И вот она, стесняясь, снова просит взаймы, жалуясь на неустроенность. К типу на красном «ниссане» ей уже не вернуться, теперь ночами дежурит у кого-то в больнице. Я-то что насчет денег — всегда дам, если есть. Сегодня звонит — просит еще. Младшего брата привез с собой, такой-самый, залил соседей снизу — скандал, ремонт. Почти всю сумму набрал, немного осталось, не у кого больше просить — только вы, Лариса Петровна.

Подруги считают, что хитрая бестия меня дурит и никогда не отдаст. Но был же давний случай с однокурсницей из Литинститута — я получила крупный по тем временам гонорар, она попросила в долг... и пропала. Отдала, когда заработала, — но через несколько лет, я уж и забыла про них. Наверное, мне легче потерять, чем подумать о человеке плохо.

Звонок. Айгуль. Радостным голосом сообщает — деньги собрала и через неделю привезет.

— Лариса Петровна, будем вам машину покупать! И можно, я к вам на самом деле летом маму привезу? Она согласный!

— Не вопрос. Конечно, можно.

А через неделю в новостях — события в Оше. Какое там «события» — резня. Киргизы против узбеков. Погромы, жертвы. Толпы озверевших молодых мужчин. Еще через месяц зачем-то звоню Рустаму, хотя уже и так все ясно.

— Извините нас, — деревянным голосом, — но денег нет. Гуля улетела в Ош, у нее родственник погиб.

Господи, у людей несчастье, а я про деньги!

Ошские фотографии в Интернете ужасны. Разбитые машины, горящие дома, ряды свежих могил, скорбные недоумевающие женщины в туго повязанных косынках, с детьми на руках. И все теперь спорят, кто виноват — узбеки или киргизы? Ох, неужели уважаемые спорщики полагают, что в случае военных действий одна сторона бывает гуманнее другой?

С одной стороны, с детства слышала душераздирающие мамины и бабушкины рассказы — что немцы творили на оккупированной Украине и в Белоруссии.
С другой — один уважаемый ветеран мне подробно живописал, как русские грабили и насиловали мирное немецкое население. Можно подумать, что психология воюющих мужчин с тех пор изменилась.

 

 

Статуя свободы

Прошел год. Сажать цветы на кладбище езжу на «матизе» — деньги, действительно, сами пришли, как Аня и обещала. Военкомат заплатил компенсацию, кто-то вернул долги, знакомая предложила подработку. Маленькая машинка, но едет. Отданной Ане в долг суммы совсем не жалко. Ты справедливо, уважаемое мироздание!

Новости из Киргизии теперь читаю постоянно. Из той страны, которая казалась мне такой спокойной и дружелюбной.

В Бишкеке погромы, переворачивают машины, жгут магазины.

В Южной Киргизии одно землетрясение за другим.

На Иссык-Куле перестрелка милиции с населением.

С военной базы в Кой-Таше сбежал вооруженный солдат.

Одни СМИ пишут, что в ошских событиях видна рука российских спецслужб, другие — что это внутренние разборки наркобаронов под видом межнационального конфликта.

Одни — что Америка выделяет большие деньги на борьбу с наркомафией, другие — что она заинтересована в сохранении наркотрафика из Афганистана. Продлен срок аренды американской военной базы в аэропорту «Манас», и пока американцы расширяют свое присутствие в регионе, чиновники продолжают уводить деньги.

Стою на светофоре, из соседней машины мне машут два юноши.

— О, как вы на нашу учительницу похожи!

— Я тоже учительница!

— Но наша не в Москве.

— А вы откуда?

— Из Оша. Знаете Ош?

— Еще бы! Объясните мне, как это — жили вместе, в школе учились вместе, а теперь убивают друг друга?

— А непонятно. Какие-то люди ходят — не в городе, по селам. Деньги парням предлагают. Большие, по тысяче рублей — чтобы в городе погромы делать. Работы нет — вот и соглашаются.

— Но что за люди? Кто они?

— Сами не знаем.

Памятник в Бишкеке демонтировали — тот самый, «странный такой женщина, куда бежит — никто не понимает». Оказывается, это у них была статуя Свободы. А «непонятный круглый» в руках — навершие юрты. Теперь пишут, что у Свободы было лицо жены президента Акаева, поэтому ей не место в центре столицы. А некоторые политики сочли памятник этнографически неверным — у киргизов дымоход юрты женщина поднимала только когда мужчин в живых уже не оставалось. Кое-кто из тамошних политиков верит, что неверно выбранный символ — главная причина перманентной нестабильности.

Киргизские депутаты провели ритуал по изгнанию злых духов из здания парламента. Для этого парламентарии устроили жертвоприношение, зарезав семь баранов. Спикер парламента сообщил, что на проведение ритуала из зарплаты каждого депутата было вычтено по пятнадцать долларов. Есть ли какие-то признаки того, что атмосфера в парламенте улучшилась, пока неизвестно.

Аня-Айгуль-Алтынай, тревожный цветок, золотая девочка, — кто знает, каково тебе там, в неспокойной Киргизии! Только бы с тобой ничего не случилось. И с твоим мальчиком, шахматистом и футболистом. И с твоей дочкой, звездочкой ансамбля народных инструментов. И с мамой в розовом, плачущей об утраченной любви. И с магазинчиком, который всех вас кормит.

А может, ты опять в Москве? Купила наконец российское гражданство и пытаешься вытащить сюда родню? Но тогда почему не звонишь?

Я не стану тебя искать.

Главное, что ты многому меня научила. Твои маленькие руки держали меня, когда я была готова сорваться. На этих руках умер мой отец. И если в жизни случается облом, то я теперь знаю, что все можно начать сначала. Нервничая за рулем, вспоминаю девушку с волчьим клыком на шее, и успокаиваюсь. А помнишь, как мы вместе сажали розы? Теперь они цветут пылко и весело. Я помню твои снадобья, твои гадательные камни и хожу в твоем серебре. Все хорошо. Не переживай. Забудь про долг.

Будем считать, что я заплатила за тренинг личностного роста. Или выживания в экстремальной ситуации.

Можно сказать и по-другому — у нас была очень дорогая сиделка. Эксклюзивная. Но она того стоила, честное слово.

 

 

_____________________

1) Бишкек (кирг.) — мешалка для взбивания кумыса.

 

Версия для печати