* * *
Мать в лесу ребенка нянчит,
у нее цыганка клянчит:
“Дай копейку, дай пеленку,
погадаю я ребенку!”.

Червь в лесу деревья точит,
птица мелкая поет.
Кто нам голову морочит,
жить спокойно не дает?

Путник в греческом хитоне
в лес собрался по грибы,
на его видны ладони
иероглифы судьбы.

Каждый символ что-то значит:
вот — земля, а вот — огонь...
Но в глубоких складках прячет
человек свою ладонь.

Плащ надев с двойной подкладкой,
он не хочет в мир иной,
он доволен кисло-сладкой,
горькой участью земной.

Крепнет капель перебранка,
гриб под деревом торчит,
спит ребенок, а цыганка
то хохочет, то молчит.

Тишина сродни безлюдью,
дождь подобен молоку,
черный ворон кормит грудью
вороненка на суку.

И, имея смерть в резерве,
что же в жизни видит он?
В небе — крести, в сердце — черви,
темный лес со всех сторон.

 
 
                    И человек, и мошка

                                                  Мир сей сложен, и посему смертен.
                                                                                   св. Василий Великий
                                                                                 
                    1.

Мир смертен, потому что он непрост.

Луна встает над миром в полный рост.
Ты говоришь: “Луна встает над миром
и тянет к нам прощальные лучи...”.
Я отвечаю: “Лучше помолчи,
не то она проявит сходство с сыром,
А взглянет вверх узбек или чуваш —
появится чурек или лаваш!”

Луна лежит, как пресная лепешка,
а рядом — соль рассыпанная звезд.

Мир смертен, потому что он непрост —
в свой час умрут и человек, и мошка.

                    2.

Как фолиант, зачитанный до дыр,
внезапно превращается в жилище
твоей души,
так весь подлунный мир
для человека есть источник пищи.

Смотри вокруг — и зрение насыть,
корми любовью слух и осязанье...

В реке подвижной рыбам легче плыть,
вода для птиц страшна, как наказанье
за их грехи.
Воды зеркальный ад
внезапно поглощает тело суши.
и рыбы не плывут, а вверх летят,
ведь рыбы — птиц загубленные души.

                    3.

Голодным ли мерещится съестное
иль сытый размышляет о еде,
когда сосна, как существо лесное,
пугливо отражается в воде?

 
                    * * *
“В колыбель ко мне прилетал коршун”, —
говорил некогда Леонардо,
и в руке левой сжимал ковш он,
и со шкуры мертвого леопарда

он смывал пятна, он звезды в небе
истреблял, он мертвых искал в Эребе,
а простому смертному не по чину
знать тоски тайну, любви причину.

Мы собой коршунов зря кормим,
подставляя клювам уста, очи:
нужно вырвать страсти свои с корнем,
чтобы смыть пятна с лица ночи.

Нужно, друг мой, крепким быть в вере,
нужно в доме плотно закрыть двери —
Бог уже не изменит Своей позы,
а из глаз Бога текут слезы...

 
                    * * *
                                                  памяти Иосифа Бродского

Путь отреченья, путь соблазна и поздней страсти жар и бред...
Зеркальна и шарообразна тьма, обступающая свет.

В России снег печальный выпал. Не он ли на глазах у всех
золой забвения засыпал твое молчание и грех?

Сестра, покинувшая брата, расколотую воду пьет,
На губы спящего Сократа приносят пчелы сладкий мед.

В краях, где Бога узрит инок, где сын встречается с отцом,
топя забвенье в сладких винах, мертвец пирует с мертвецом.

То, что для нас — любовь и память, для них, быть может, — смерть и яд...
Молчаньем время обесславить не так уж трудно, говорят.

Молчит чело, и грудь, и плечи. Ты вечность переходишь вброд,
И смертным медом русской речи испачкан твой, Иосиф, рот.

 
                                     Ангел бедный
 
                    1.

Ангел бедный,
ангел чудный,
лес мелькает изумрудный
за стеклом немытым.
По дороге поезд мчится,
птица Аль в стекло стучится,
словно конь копытом.

В небесах, как соглядатай
месяц прячется рогатый,
злобный, бородатый,
и в пальто, подбитом ватой,
в лес идет купец богатый
и стучит лопатой.

Землю мерзлую копает
так, что к телу прилипает
рваная рубаха.
Говорит он: “Мне обидно,
что в лесу сыром не видно
ни жида, ни ляха”.

Ангел чудный,
ангел бледный,
отчего ты плачешь, бедный,
слез не унимаешь?
Ах, кого Господь спасает,
а кого Господь бросает —
ты не понимаешь...
 
                    2.

Ангел мой, как ножик скользкий
глаз твоих разрез монгольский!

Тракт проедем Вольский,
полуостров срежем Кольский,
попадем мы в город польский,
в магазин посольский.

В магазине — сыр в корзине.
шляпы, туфли на резине,
молоко в бидоне,
сигареты в мятых пачках,
пыль на плюшевых собачках,
мелочь на ладони.

Что ты купишь — зонт японский
или длинный волос конский?
Горько плачет Анна,
на лошадке скачет Вронский,
и луна, как знак масонский,
в небесах туманна...

 
                    * * *
Мы таинственным даром владеем —
И Орфей не спускается в ад.
Но растениям, как лицедеям,
Дан приказ начинать маскарад.

В этом райском преддверии ада
Раздевается кленов толпа,
Ты под льющийся вальс листопада
Повторяешь нехитрые па.

Все невидимым солнцем согрето,
Еле движется рыба в реке,
Мир бредет, как безумная Грета,
С котелком и корзинкой в руке.

А зима ухмыляется нагло,
Приподняв подведенную бровь:
“Воля к власти над словом ослабла
И покинула душу любовь”.

И художник с кричащей палитрой,
Тайно любящий краску одну,
Как Орфей, не сумеет молитвой
Усмирить ледяную волну.

Но, небесному пению вторя,
Где-то в жизни и в смерти иной,
Лик блаженства с морщинами горя,
Как светило, взойдет надо мной.

 
                    * * *
Смотрю в окно — выходит он,
живущий в нашем околотке,
горбун и ангел, фараон,
гребец на похоронной лодке.

Идет по улице к реке.
Вдали горы дымится кратер.
Как губы в женском молоке,
испачкан белой краской катер.

Понятный, как немой укор,
ты, рыцарь, не привыкший к латам,
прилежно заведя мотор,
поводишь вдруг плечом крылатым.

Тут издает протяжный вой
Анубис, раненный навылет...
А над моею головой
строгают, рубят, режут, пилят.

Любовь, как муха в янтаре,
сказавшись мертвой и невинной,
на Лысой прячется горе,
на Соколовой, на Алтынной.

И выступает кровь из пор,
покуда, надвое расколот,
спит у подножий мертвых гор.
с рекой обнявшись, вечный город.