Евгений Абдуллаев

 

Полет в себя

 

 

Инга Кузнецова. Внутреннее зрение: Стихи. — М.: «Воймега», 2010.

 

В современную поэзию Инга Кузнецова упала прямо с неба.

Очень просто: плыла в воздухе, коснулась земли и выпустила первую книгу — “Сны-синицы” (2002).

Оранжевую (обложка) и удивительную (стихи):

 

Смотри, смотри: вот ангел речи

перевернулся на крыле.

Он так раним, он так доверчив!

Тихонько плачет в полумгле.

И поднимается навстречу

другой, плотней и тяжелей.

Он непрозрачней, он покрепче.

Смотри: над нами ангел речи

с блестящей тубою заплечной

и ангел нижний, ангел встречный

с щемящей книгою полей.

Мы крылья складываем в плечи.

Какая тяжесть на земле,

какая боль! Но ангел речи...

 

“Сны-синицы” были попыткой — почти по платоновскому “Федру” — передать праздник полета, воспоминания о небесных странствиях души до упаковки в тело. Книга была густо населена воздухоплавающими существами: ангелами, синицами, бабочками и даже одним вертолетчиком. В новой книге воздушной стихии меньше. Исчезли ангелы. Синица появляется лишь раз, и то — скрытой отсылкой к первой книге:

 

Лучше в небе журавль и синица в руке,

а записочки-сны в рюкзаке.

Чертежи-миражи… Не тужи — покажи,

расскажи о небесной тоске.

 

Появились и заграяли отсутствовавшие прежде вороны:

 

Город, воронами разворованный,

точно горбушку, упавшую в снег

тающий, дворников яркие робы на

рваном ветру возвращают весне.

 

Стаи кричат чернотою пронзительной.

Утром проснешься — в новом снегу

двор, будто фильм для медлительных

                                 зрителей,

для замирающих на бегу.

 

Дважды в одно и то же небо уже не войти. Оно уже не то, воронье: “а небо вязко и землисто”. Полет во “Внутреннем зрении” происходит, но — внутри, в себе.

 

Книги ли переставляешь на полке

иль затыкаешь оконные щелки,

холода утреннего боясь, —

ты неотчетлива и безответна,

точно пилот, что пытается тщетно

с аэропортом выйти на связь.

 

Ощупью в чудище реактивном

ты пролетаешь над городом дивным,

ныне — безвидным. Там твоя тень

вяло почитывает Платона,

лампочки вкручивает в плафоны

и поливает растенья.

 

Зная наверное: рейс твой отложен, —

медленно смахивает с обложек

пыль, не рискуя попасть в переплет.

А облака между вами, как лица

в памяти, множатся, и все длится

твой полет.

 

Внутренний полет, полет, переместившийся из платоновских сфер в гераклитово текучее, но теплое, пыльное, “надышанное” бытие.

Внутри — ключевое слово, явочный пароль книги:

 

И если ты скажешь: опомнись, вернись,

                                                             собери —

иль ты позабыла о ветках, растущих внутри?

                                                                                        (Терпение)

 

Внутри меня мох и смолистая древесина.

                                                                                        Земная кора

готова к любым превращеньям, но мы

                                                                                        замечаем

обычно лишь то, что поблизости —

                                                                                        кромку двора

и мертвые вещи, что тайно живут за плечами.

                                                                                        (Внутреннее зрение)

 

Снова Бергман внутри черно-белый.

                                                                                        (Лето, как твой Диоген…)

 

Воздушная стихия “Снов-синиц” сменяется подземной, глубоководной:

 

Плеер, тебя превращающий

                                                                                        в глубоководную рыбу,

вспышки под веками.

Что: лепестки ли, чешуйки в вагоне метро?

Дети скрипичные, падающие в разрывы

памяти. Лица листаешь со скоростью кинопробных кадров. Вот оно, то, что искала:

рыжая девушка,

кажется, глухонемая.

Так же и ты

в хоре подсвеченном плаваешь, не понимая

ни нетерпения рядом стоящего

(“Девушка, может быть, мы познакомимся…” — губы беззвучно шевелятся),

ни ботичеллиевой

немоты.

 

(“Я еду в автобусе, защищаюсь от “Радио Шансон” плеером MP-3, скажем, с Бахом, и что-то набрасываю… Автобус идет в зимнее время два часа, в летнее полтора. Там же пробки. Поэтому времени, в общем, достаточно. Обычно так получается: когда автобус идет, возникает какой-то куст набросков, который потом долго дома доводится”,1  — так Инга Кузнецова однажды описала свой “метод” писания стихов. Хотя, конечно, не стоит особо верить тому, что рассказывают поэты о своей творческой “кухне”, и еще меньше — пытаться использовать это для истолкования их стихов…)

Поэт, как Алиса в Зазеркалье, заглядывает за тонкую амальгаму сознания, открывая и удивленно оглядываясь. Постепенно глаза привыкают к потемкам, ухо — к глубоководной тишине.

 

Голова — черный ящик. И, кажется,

                                 не извлечь

тех, кого я любила. Все то, что когда-то

                                        любила.

Повиликой внутри разрастается зябкая речь.

У нее дефицит хлорофилла.

 

Завораживающе подробный пейзаж внутреннего сознания в сочетании с раскованностью поэтического письма. Удивительный колеблющийся мир — но внутри “черного ящика”. Такой самописец сверхчувствителен, он фиксирует и вычерчивает малейшее колебание чувства, мысли, предощущения. Однако возникает и опасность поэтического солипсизма — что заставляет вспомнить стихи ранней Ахмадулиной, еще “дышащие”, но уже замыкающиеся в “отказе от непосредственной отзывчивости”, от “мира, где действуют общие для многих людей неизысканные коллизии и страсти” (Ирина Роднянская)2 .

Впрочем, движение к “внутреннему зрению” у Кузнецовой подобно маятнику — взгляд то погружается в “темноту и мерцание точки”, то движется обратно, в трехмерную явь, но уже более обостренным:

 

Прогулки наугад, как гулкое стекло,

как узнаванье незнакомых,

как стрекозы внезапное крыло

в трухе оконных насекомых.

                        (Прогулки наугад)

 

 

А там, где лирический накал начинает уже зашкаливать, там, где появляется Ты, — там уже исчезает само разделение на “внутреннее” и “внешнее”.

 

 

Ты говоришь:

 

“Эта пугающе-липкая мгла,

что ползет от торфяников, в горле и горечь,

                                        и жженье

оставляя,

огромной, бесформенной тварью была:

вырывала прохожих слабеющие растенья

и глотала их.

Как я боялся тебя не найти!

И, стеклянный сосуд-оболочку тебе выдувая

из спасительных слов,

я бежал переулком, и ты

чудом встретилась мне.

Но стекло раскололось, едва я

обнял тебя”.

 

Если бы я…

Если б я только могла

удержать этот сон, этот миг, этот мир

от разрыва и пораженья,

но сама я фигурка в огне, и огонь и зола.

И ни зла ни добра нет уже при таком

                                приближеньи

к тебе.

Если бы ты…

Но уже никаких

“бы” не построить на узкой полоске у самого

                                 края земли.

И пока это пламя не стихнет,

буду стоять, как трава,

до корней прогорая.

 

Это предел “внутреннего зрения”: стеклянная оболочка разбивается, сон удержать более невозможно. Что будет дальше, к какой стихии будет сделан следующий шаг? Продолжит ли поэт свой путь с наушниками в ушах, спасаясь от “русского шансона”, от царапающего, бормочущего, кричащего свое, мира? Или остановится, замрет перед ним, прогорая до корней?

 

1 Вечер Инги Кузнецовой в клубе Журнального зала (magazines.russ.ru/km/anons/club/020609/photo1.html)

2 Роднянская И. В чем победа? (о книге Беллы Ахмадулиной) // Арион, 2004, № 4. С. 44.