Фариза Унгарсынова — поэт, народный поэт Казахстана. Родилась 70 лет назад на западе Казахстана в том же ауле, где родился в начале XIX в. великий казахский поэт Махамбет. Окончила Гурьевский пединститут. Работала учителем, корреспондентом, редактором журнала, в 1990—2000 гг. — депутат парламента РК. Автор 20 поэтических книг. На русском языке вышло 10 книг стихов в Алма-Ате, Астане, Москве и Ленинграде. Живет в Алматы.

Фроловская Татьяна Леонидовна — поэт, переводчик, литературовед. Окончила филфак Казахского ун-та. Преподавала русский язык и литературу в школе и ун-тах Казахстана. Автор монографии “Русская трагедия масок. О романе Бориса Пастернака “Доктор Живаго” (М., 2000), книги “Евразийский Лев” о жизни и научном наследии Л.Н.Гумилева. Автор 4 книг стихов и поэм. Переводит казахскую, английскую, курдскую поэзию. К 200-летию со дня рождения Махамбета перевела полное собрание стихов Махамбета “Бренный мир” (Астана, 2003). Составитель “Пушкинского календаря” (Алматы, 1999), отмеченного премией мэрии Москвы. Живет в Астане.

 

 

* * *

Венерианским пеклом дышит степь,
голодным детством попрекает печень,
уже привычный город, будто цепь...
Вдруг мать, вся белоснежная, у печки
хлопочет обо мне и напевает,
что лучше пекла жизни не бывает,
где наша юрта держится едва,
храня людей от пушечного ветра,
где под песком шевелится трава
и в нас жива  растительная вера.

 

Разговоры с матерью

— Ты вздыхала по ночам —
я надолго отлучалась.
Почему вдогон печаль
твое сердце излучало?

— Даже десять сыновей
не заменят маме дочки.
Кукушонок-соловей,
не гони в галоп годочки.
—  Твои вздохи —   свет звезды,
заплутавшейся в рассвете:
все — невольники езды,
все в степи — движенья дети.

Вздох твой — лишний груз на плечи,
а напутствия легки,
но в словах противоречий
жизнь крошится на куски.

— Срок приходит — оседаем
возле каменной печи,
то простим, то осуждаем.
Ты не слушай — ты скачи.

 

* * *

— Как вкопан конь —
                               в степи не тесно.
Звезда играет с тучей рваной.
Вдруг всадник зыкнет каравану:
“Мы топчем пыль родного места!”

Кострища невесомый дых
жжет слаще чужеземных жжений,
в травинке робкой продолженье
корней великих и родных.

Сказал мне  встречный:
                                        “Дочь отца!
Не надо дара ясновидца —
чертам его в твоих храниться
дано с похожестью лица.

Как ты?”
           —   А я, как решето.
Свинцовым словом тоже ранят
и душу клеветой таранят.
За что?
             Во имя?!
                          Ни за что!

И я веду неравный бой.
Боюсь, в бессилии затихну,
порой страшусь, что не постигну,
кого оставим за собой.

 

* * *

— Я худа, как дервиш по обету,
дальше только пропасть и видна.
Скверный гость из самых духом бедных
был бы в радость,
                           только я одна.

Безъязыкий красный телефон,
как беглец из плена Чингисхана,
и сгущается болезни фон —
нет микстуры от душевной раны.

И уже безвестности наркоз
(хоть необратимы мои строчки)
крови заглушил первоисточник,
завершая жизни перекос.

Нет для глотки счастья ни глотка,
кроме слов, извергнутых наружу,
слава Богу, память коротка —
голос снова песнею натружен.

Жизнь — каменоломня, и никто
не взмахнет моей стальной киркою...
Голос материнский и святой
льется колыбельною рекою.

Сплю и помню каждое мгновенье,
отвечаю, кто бы ни позвал
(позабывший тоже вне забвенья),
за стеной змеится карнавал.
Думы и реальность разошлись —
двойственность на нет усилья сводит...
Жить в две жизни —
                              разве это жизнь?
Воля на исходе.

 

* * *

—  В державе русского стиха
и в джунглях нашего
как яростная песнь моя тиха!
О чем? — Не спрашивай!

Страшенный пересмотр предпринимать
настало времечко;
тут не помогут ни отец, ни мать —
жизнь бьет по темечку.

Байгуш пришел. Порочил целый мир
 и даже жизнь мою —
но вижу, что он жалок, слеп и сир,
и я его кормлю.

Вот это не простится никогда 
(другое — семечки).  
Бездарность приютить!
Она всегда

бьет, бьет по темечку.

Я Махамбета именем клялась
бежать хвалы-хулы...
Не мне же брать веревку,
славить казнь,
вязать узлы.

Но вот опять скребутся скромно в дверь,
зовут спасителем...
Душа обречена —
                           ты снова верь
тем посетителям.

 

* * *

— Шуршанье времени —
                                 песок, песок, песок.
Как монотонны смерчи и барханы,
два странника бредут без каравана:
мой приземленный путь и солнца — невысок.

Как солнце вечность тянет на себе,
так я судьбу —
                             нет тяжелее ноши...
Покров рассвета в рубище изношен,
чуть тащимся свершившие побег.

В сосульку смерзлась нищая душа.
Была у жизни мамина походка.
Теперь от жажды пересохла глотка,
родник, как пылью, болью иссуша.

Но колокольчик слышен кочевой
лишь еле-еле,
                       будто в новой вере.
Душа зияет язвой моровой.
Бреду на звук последних сил по мере.

 

Воссоединение источников

Мертва, осеребрена плоскость стекла,
уходят в глубины без отзвука звуки.
Свернуть и исчезнуть —
                                не сыщешь угла —
крепит прямизна, как железные крюки.

Спасай себя!
Снова порыву отбой,
а все отражается вроде бы точно...
Навязанный зеркалом, будто судьбой
безмолвен моих превращений источник.

Как мечется голос среди двух зеркал,
пока мы по-ангельски спим безмятежно,
он воли возжаждал,
                                  покоя взалкал
и впутался в сеть отражений безбрежных.

Седым зеркалам уподобились мы,
и голос один между мамой и мною
по воле тоскует, как в стенах тюрьмы, желает —
                не может блеснуть новизною.

Все сказано и позабыто, и вот,
чтоб жили и вспомнились старые песни,
известный мне  голос в пространстве живет,
парит выше гор в голубом поднебесье.

Я стала отнюдь не бесстрастным стеклом:
под ребрами голос сквозь крик и рыданья
так режет, так рвет,
так идет напролом,
как будто я пленник,
                                 невольник и данник.

Велит мне терпеть,
                                 подчиняться,
                                                     платить.
Но голову носишь по-прежнему гордо.
Готова на волю его отпустить —
он держит когтями горячее горло.

Ах, все в моей жизни не как у людей...
Лишь с тем и смиряется дух мой немирный.
Не вырваться мне из железных когтей.
О плен мой желанный!
О голос настырный!