Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2010, 5

Не спросясь у Бога

Стихи

     

Елена Скульская — поэт, прозаик, драматург, автор 12 книг стихов и прозы, вышедших в Таллине и Москве. Лауреат премий Эстонского СП, фонда “Капитал эстонской культуры” и международной “Русской премии” (2007). Постоянный автор журнала “Дружба народов”. Живет в Таллине.

 

* * *

Памяти Сергея Довлатова

 

Глаза,

Натертые наждаком пустыни,

Разгребает лапками, чтобы напиться,

Летавшая за три моря синица,

Царапает стеклянную роговицу,

И небо над нею — солдатской сини.

Часовой с ржаными, распахнутыми руками

Весь пророс песком, но никак не остынет.

 

Жизнь, разграфленная на страницы,

Набрана мелко.

Зачем ты уехал, солдатик, зачем ты уехал!

Желтые листья плывут по воде и не знают брода,

И люди легко умирают, не спросясь у Бога.

И черный, как бок сухогруза, кофе пьют бедуины,

И колючками кактуса ковыряют в зубах верблюды,

Плюнь на смерть, мертвый солдат, закурим,

Будем ловить в твой котелок звезды.

 

 

* * *

Николаю Крыщуку

 

Возвращайся, заздравные кубки

поднимает с отравой сирень,

раскроши — будто зубы кистень

эту тень на часах,

отмеряющих солнце;

 

опоздав и устав,

на губах твоих тонких

картавая течь.

 

Нам на дно — деревянная клеть

занозила опухшее горло.

 

В предрассветной сирени прогорклой —

словно олово греется в горне,

чтобы к горним на искрах взлететь,

дышит смерть.

 

* * *

Прозрачен и розов огонь на просвет,

И небо к лицу подступает ответным дыханьем,

И сосны метут в вышине, очищая от мусора твердь,

Скрипит и крошится за розовой марлей дощатый

Порог

И колеблется дверь.

 

Войди не теперь,

А когда-нибудь в прошлом войди,

А впрочем не надо — такая отрада потери

Освоена мною, что медленный рот, будто ковш,

Лишь ветер умеет зачерпывать

Для колыбели,

Прорытой в земле,

Где и спишь — все равно не уснешь.

 

Не надо входить, но оставь за собою шаги,

Пускай я услышу, как ты,

Опираясь о стены,

Сойдешь и исчезнешь в коричневом пиджаке,

Затерянном во вселенной.

 

Прозрачен и розов огонь и сочится весной,

И ты за окном — сигаретой задев занавеску,

стоишь, чтобы тлеть и крошиться

быстрее, чем дом.

 

* * *

Не ходи к чужим,

Не целуй замки, не жди подаяния.

Не хлебай у них

Ни из лужи,

Ни из черной раны.

 

Не ходи по краю с сумой,

Не просись на постой

В воротах.

Добирайся на своих двоих

До погоста.

 

У меня в окне

Белая церковь

Выскоблена, как покойник,

С рождественскими глазами.

По слогам вылепляется слово,

А выпадет оловянным.

 

Не накладывай на себя руки —

Отведи за спину.

Воробей вот тоже

Пишет стихи,

А поет никудышно,

Так и ты не кричи

Над ребеночком заспанным.

 

Залежанным, зализанным,

Собаками затисканным.

 

 

 

Юхан Вийдинг

 

С эстонского. Перевод Елены Скульской

 

Юхан Вийдинг — эстонский поэт и драматический артист; признанный и прославленный, он ушел из жизни в феврале 1995 года; ему не было и пятидесяти.

 

 

Перед самоубийством он передал в газеты свое поэтическое завещание:

“Кто? Йохан.

Что? Гулял.

Когда? В январе 1995 года.

Где? В центре Таллина и увидел на каменной стене предвыборную листовку, на которой значилось: “Эстония — для эстонцев”. Йохан вздрогнул, замер на месте, уставившись в одну точку, и почувствовал, что теряет сознание или равновесие, а может, и то и другое вместе. Все смешалось в вихре, и куда-то исчезло чувство места и времени. (Ему представились другие времена и места, давние, но здесь.) И буквально через долю секунды он почувствовал, что надо паковать чемоданы, если еще успеет, и бежать. А в следующий момент он вспомнил, что сам принадлежит к нации, которая говорит на том же языке, на каком написаны и плакат на стене, и это письмо. Потом Йохан засомневался, принадлежит ли он все-таки к той нации, к которой до сих пор считал себя принадлежащим. А потом он подумал: Если уйду я, куда денутся или уйдут Мария, Юри, Йоозеп, Ханна, Андрес, Михаил, Дебора, Корнилий, Анна и другие?

Он спросил. “Наперекор своей судьбе”, — прозвучало в ответ.

 

На панихиде президент страны — тоже писатель — Леннарт Мери сказал, что самоубийство для поэта своего рода творческий акт...

 

Мы с Юханом Вийдингом дружили с детства, жили в одном дворе.

Я видела на сцене его беззащитного Гамлета, его отчаянного Пер Гюнта, его изначально обреченного барона Тузенбаха, вошедших в историю эстонского театра.

 

В начале 1990-х студия “Человек” привезла в Таллин из Москвы спектакль “Эмигранты” по пьесе Мрожека. После спектакля была встреча с артистами. Юхан говорил:
“Я эмигрант. Я эстонец, я родился на этой земле, я с детства чувствовал себя внутренним эмигрантом, художник — всегда и везде эмигрант, мы все — эмигранты”.

 

Стихи Юхана я начала переводить еще при его жизни; мы задумывали сборник взаимных переводов. Большая часть переводов сделана мной специально для журнала “Дружба народов”.

 

Пьеса

 

Это было перед началом четвертого акта,

Публика стала стекаться в зал, дождавшись знака.

 

Это было перед началом четвертого акта,

Публика стала стекаться в зал, дождавшись знака.

 

Я стоял за сценой перед последним выходом,

И ждал своей очереди, как вдох за выдохом,

А он подошел ко мне, будто бы нехотя, мешкотно,

И спросил меня со странной усмешкою:

 

Сколько ролей, скажи-ка мне, Юхан-бой,

Ты сыграл не на жизнь, а на смерть, а все живой…

 

Сколько ролей, скажи-ка мне, Юхан-бой,

Выводили тебя на сцену как будто бы на убой…

 

Я ответил ему, что было таких четыре,

Когда артисты со сцены меня на руках выносили.

 

Я сказал ему, — в общем, было четыре роли,

Когда меня убивали артисты в конце истории.

 

И сам я спросил у него: к чему же такие вопросы —

Либо публика нас на руках несет, либо могила уносит.

 

И сам я спросил у него: к чему такие вопросы —

Либо публика нас на руках несет, либо могила уносит.

 

Он ответил с усмешкой, что есть такая примета,

Если на сцене умрешь, то и в жизни невзвидишь света,

 

Если на сцене умрешь, то уже поминай, как звали —

Не вспомнят и не отыщут и не найдут в завалах.

 

Быть беде, Юхан-бой, говорил он и улыбался…

Как медленно сцена шла, и занавес опускался…

 

Мы встретились с ним глазами, когда закончилась пьеса,

Мы кланялись, и на сцене обоим хватило места…

 

Разговор

 

“Я не могу разорваться…

Не умею рвать страсти в клочья,

да и кому я могу понадобиться,

разорванный на кусочки!”

 

“Кому-то, кому приелось

целое…”

 

* * *

Память прорастает жестью и осокой,

На траву ложится прошлогодний иней,

Рану зашивает торопливый шепот,

Штопает пространство долгополый ливень.

 

Память прорастает жестью и осокой,

Прошлогодним снегом темнота согрета,

Там поземку патокой облепляет копоть, —

Далеко-далеко, у истоков Леты.

 

 

Расставания

 

Прошлое пройдено

по воде как по суху

или просто в прошлом

брод найден

или наших

жизней

двойная засуха

сплелась в узор

занавесок спальни

 

Стиснули души

соборные

нефы

горизонт

амфибия

с двойною ношей

и жажду рыбы

влажное

небо

никак

утолить

не может

 

 

Самому себе

 

Лежа, стоя и сидя

Небо ты должен видеть.

Сидя, стоя и лежа

Видеть ты небо должен.

 

Путь выбирая по небу,

Ты не иди, а следуй,

Прежде, чем выбрать слепо

Землю, — выбери путь.

 

Даже уткнувши в землю

Взгляд, ты небесной твердью

Будешь ведом, и зренье

Вывезет… как-нибудь…

 

 

* * *

О как смертельно устали

наши истоки

в саду

запах тления запах

опередивший беду

 

время с привкусом крови

соль на разбитых губах

из-под безудержных кровель

окна на землю летят

листьями

осень и скука

дождь зашторивший дом

и только тряпичная кукла

в сердце тонет моем

 

 

* * *

Еще денек и будет Jaanipаev1,

Год кончился, по мне — и не начавшись,

Никто не умер, жизнь полна участья,

И даже свет даруют небеса.

 

Будь счастлива, небесная краса,

Я вышел на балкон тебе навстречу,

Деревья шепчутся, и их прекрасны речи,

И странно: мир свободен… от меня.

 

1 Jaanipаev (Яанипяэв) — Иванов день.

Версия для печати