Куллэ Виктор Альфредович — поэт, переводчик, критик, гл. редактор ж. “Старое литературное обозрение”. Родился в 1962 году на Урале, в г. Кирово-Чепецк. Окончил в 1991-м Литинститут им. Горького. Кандидат филологических наук. Автор книги стихов “Палимпсест” (2001). Переводит английскую и болгарскую поэзию. Живет в Москве.

 

           Звезда Рождества

Пусть равно лгут календари
на Западе и на Востоке,
чтоб мы, почти как дикари,
сливались в праздничном восторге;

пусть астрофизик гонит бред
и верит собственному бреду
про редкостный парад планет
и про хвостатую комету —

а все-таки сквозь толщу лет
горит ученым идиотам
Звезда, чей обреченный свет
зажегся вопреки расчетам.

 
           * * *
Голубое, белое
там, над головой,
призывают “верую”
прошептать впервой.

Трусость неизменная
вновь дает пинка:
это не знамение —
просто облака.

Не припоминаемый
бег Господних стад —
ветром подгоняемый
водный конденсат.

Мир без слез и горести,
шелест белых крыл
я ведь помнил, Господи,
но забыл, забыл.

Странное занятие:
с болью и стыдом
вспоминать в изгнании
свой небесный дом,

непередаваемый
музыкой язык,
все, что забываем мы
в самый первый крик.

Но припоминания
точечный прокол
зарастает знанием,
выродясь в прикол.

Облакам подсвеченным
потерялся счет.
Солнечно и ветрено.
Что тебе еще?

 
           * * *
Все правильно: я постарел.
И та, кем когда-то прельстился,
давно уже не пастораль.
Скорее — пластинка,

шипящий уютный винил,
который мальчонкой, подвыпив,
во всех своих бедах винил,
хоть сам был повинен.

Мужам — умирать до конца
в творениях, сварах и текстах,
а женам — творить их сердца.
Она, словно тесто,

вернула, ни в чем не виня,
на ощупь — как любят слепые —
в начальную глину меня.
И снова слепила.

Поныне болит голова
от собственных вывертов пошлых.
Пора превращаться в слова.
Любимая, помнишь?

А с памятью рай в шалаше
открыт завсегда нелюдиму.
И что еще нужно душе,
встречающей зиму.

 
           * * *
Вполнеба кровит
и дождик кропит.
Идет индивид.
Костылик скрипит.

Почти сочтены
до донца года.
А сучья черны,
и галки галдят —

как фрицы, чудны —
чужие слова.
(Ты в небе войны
их честно сбивал.)

Где прежний кураж,
под ложечкой лед?
(Ты списан в тираж,
бывалый пилот.)

Он изгнан с высот,
да выправкой прям.
В каталке везет
помоешный хлам.

(Ты жил не по лжи,
Отчизне служил.)
В каталке лежит
вчерашняя жизнь.

На мусорке всем
достанет даров:
пошедшим в отсев,
утратившим кров.

Такая страна:
бери и владей.
(Не старость страшна —
бессилье детей

да черствость внучат.)
Отечество спит.
Колеса стучат.
Костылик скрипит.

 
           * * *
В бессловесной слепящей мгле,
встав с предшественниками в ряд,
предстоит мне лежать в земле
и на полках пыль собирать.

Мир грядущего населен.
Прорастают все письмена.
Лишь в одном прогресс не силен —
боль болит и слеза солона.

И какой такой новизной
изумить родной буерак?
Остающееся за спиной
настигает как бумеранг.

В нем хранима глыбами льда
чуть подтаявшая страна.
А все прочее — как всегда:
боль болит и слеза солона.

 
           Воспитание вкуса

Хочет или не хочет
речь такого соседства —
все отчетливей холод
предстоящего детства.

Помнит милая рохля,
звук на вкус затвердивши:
монпансье — это грохот
липких сладких твердышек.

Там, за плоским железом
разрисованной банки —
как в грядущем замшелом —
постигаешь губами

тяжесть вкуса и звука,
осязанья и цвета.
Пригодилась наука —
ты предчувствовал это.

Пробовал несмышлено
языком обреченным
завязь звука в зеленом,
привкус радуги в черном,

предвкушения вязкость,
ликования тяжесть.
Опыт мой самый важный
скоро все же истает.

Жизнь окажется долгой —
так что не отсидеться
марципановой долькой
за щекою у детства.

Вкус пребудет со мною
(как безумие — с Чацким)
кисло-сладкой слюною,
обещающей счастье.

 
           * * *
Снег затеял порошить.
Непогода бесится.
Чтобы зиму пережить,
нужно меньше месяца.

Чтоб с пришествием весны —
своенравной, северной —
не было у белизны
шансов на спасение.

Станет все серым-серо,
как в рассветных сумерках.
Разразится хор сорок
на окрестных мусорках.

Вдоль обочин забурлит
ледяная кашица.
Снова сердце заболит.
Выживаем, кажется.