Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2010, 12

Без чего не обойдемся?

Рубрику ведет Лев Аннинский

Кто хочет, пусть спорит, а я обойдусь.

Сергей Телюк. Из “Книги легенд”

 

В первый год Великой Отечественной войны в свердловской эвакуации, в переполненном беженцами первом классе учительница преподала нам урок из истории родной страны.

Записала на доске аршинными буквами:

“Урарту”.

Господи, какое “Урарту”? При чем тут “Урарту”?! Где его искать, это “Урарту”? Как связать его с Москвой, откуда мы уехали, с Ленинградом, где учительница чудом спаслась от гитлеровской бомбардировки, со Свердловском, который нас приютил?

Явилось и объяснение: Урарту — древнейшее государство, случившееся на территории Советского Союза, и, значит, наша Родина.

За четыре года Советской Союз отстоял себя от фашистского нашествия.

Еще через сорок лет — распался.

“Урарту” перестало быть актуальным. Дюжина обретших независимость государств принялась писать свои собственные истории, каждая — от своей точки отсчета. Мог ли я в свои семь лет представить себе, что эта “морока”, эта стая “химер”, эта “дорога, ведущая в никуда”, — станет головной болью у поколения наших детей?

Сергей Телюк — как раз из этого поколения.

Выросши, они получили в наследство пеструю карту, с которой вслед за “Советским Союзом” кануло в Лету, то есть слетело в “молву”, в числе прочего, и государство “Урарту”, и вопрос: откуда мы, кто мы — приобрел несколько фантастический характер.

Почувствовав этот зов предков и не обнаружив их в ясном порядке Мировой Истории, Сергей Телюк стал собирать историю русских по крохам, осыпавшимся с пиршественных столов историков мира. Нет ли чего у Геродота? У Фукидида? У Ксенофана или у Страбона? У Цицерона или у Аристотеля?

Нету?!

А у Карамзина? У младшего Вернадского? У Рыбакова?

Собирая эти крохи, эти обрывки, эти легенды и сказы в целостное “Предчувствие Руси”, С.Телюк решил сохранить ссылки. И посочувствовал читателю, которому после порции стихов придется прогрызать абракадабру комментариев. Ничего не поделаешь, другого пути нет, — улыбнулся поэт.

Есть чему улыбнуться.

“…К V веку термин “скиф” стал довольно неточным, означая в целом северного варвара. Позднее он иногда употреблялся для обозначения славян. В этом смысле он, возможно, обозначал антов…”

Это — из Г.В.Вернадского. У других не легче. Где там венеды, где анты, где скифы, где росомоны, где склавены, где германцы, где готы, а может, остроготы… Карл Великий хоть знал, кого бил, и в Константинополе знали, кого проклинали, а мы разве знаем, где Русь, а где склэйвы, где коморовские, а где киммерийские…

И все это мы?!

Дерутся беспощадно и втемную племена, роды, армии, ополчения… Поэт через тьму тысячелетий всматривается в эту катавасию, и вдруг его (и меня, его читателя) окатывает, как горячим душем в знобящей тьме, мысль о том, что мы наследуем им всем, что в древних междоусобиях ковалось общее достояние и не границы государств держали эту круговерть в пределах вечно меняющейся логики — а меняющаяся от погоды граница леса и степи, извилистые берега рек, где русла то непереходимы, то, напротив, зазывающи, и гость ли, враг ли идет через брод, не угадаешь.

Скорее всего — враг. Который потом может стать другом. А может не стать. Граница, как правило, — “ботаническая”. Лес — степь. Граница, может быть, станет линией фронта. А может, не станет. Это — лейтмотив:

 

Чу! Слышен топот коней.

Теушпа, вождь киммерийский, насытившись грабежами,

через перевалы Карпатские гордо уходит назад,

в раздольные степи, в безлесье, где нет надоевших засад...

 

Засады — раздолье для коварных лесовиков? Если так, то степняки, воюющие в открытую, предстают здесь как объекты сочувствия…

Впрочем, и лесовики — такой же объект сочувствия:

“Повадки, когда степняк окрылен, привычны для здешних мест с давних пор — спешили в леса остатки племен, коль им не хватало сил на отпор”.

Так чащоба — спасение?

Вовсе нет.

“Болота, чащобы, мошка, холода — ни весточки, словно ни с кем не встречались…”

Так с кем душа? С кем из дальних предтеч она встречается?

Да и с теми, и с другими! И наложницы, взятые в плен у врагов, становятся фаворитками. И дети их, полукровки, возмужав, возглавляют вырастившее их племя. И вождь, поставленный перед выбором, традиционно решает, куда вести новых родичей в этих “необозримых протяженностях” земли.

Разве что всю ситуацию — глобальную — переменить?

 

Разительная прямота

набегов кочевых племен

всегда немыслимо люта —

в резне степняк был изощрен...

 

Европа что — не им чета:

не лезли люди на рожон,

в лесные уходя места

и создавая там кордон.

 

Кордон? Значит, прощай протяженность, безначальность, безграничность и… безответственность! Вместо беспорядочности химерческих маршрутов — магическая истина: порядок.

Память — дочь порядка. Хорошо, если анты окажутся у рубежа Византии и попадут в какой-нибудь “константинопольский манускрипт”, — вот тогда и память сохранится в той степени, в какой обнаружится в этой буче “порядок”.

И Карл Великий, огнем и мечом искоренявший врагов, отлично знал, кого и за что искореняет: “Порядок известен в его обиходе любому воздать по заслугам готов”.

А если без этих стражей порядка — где-нибудь поглубже в веках?

“К примеру, в древности, в Элладе — Перикла вспомним времена — там, при определенном взгляде, суть поразительно стройна”.

Так что без того или иного “порядка” не обойтись. Иначе ни стройности не будет, ни строя.

Как же Сергей Телюк справляется с этой незадачей?

Да так, как повелось издревле:

“Издревле жить в мире непросто. Так было всегда. Чуть что — пыль клубится, дела — словно сажа бела…”

Этот приснопамятный словесный оборот выдает в Телюке советского подростка, умеющего отвечать на вопрос: “Как дела?” в ситуации, когда дважды два запросто могут оказаться стеариновой свечкой (почему свечка? Да потому что при каждом историческом катаклизме прежде всего гасло в домах электричество).

Что остается поэту, обретшему голос к исходу века, который одарил человечество мировыми войнами? Согласиться с Державиным: “Я — червь”? Или попытаться отыскать в собственной душе вопреки любой дикой ситуации — неумирающую надежду?

 

“Видение химеры пройдет — и ты поймешь себя…”

А опора?

…Тот самый союз под названием Русь.

Кто хочет — пусть спорит, а я обойдусь...

Я верен сколото-славянскому роду.

Я внутренне чувствую эту породу.

 

Вот именно. На породу и пращуры наши уповали.

“…И князь улыбнулся окутавшей мгле — что может быть лучше на этой Земле? Верны ему вкупе двенадцать племен; прелестны двенадцать молоденьких жен, где каждая — дочь одного из вождей (похвальна традиция здешних людей!)…”

Оставим князю его 12 жен — традиция есть традиция, и, вернувшись к поэту, воздадим должное его Единственной.

Я имею в виду художницу Ирину Телюк, недавно ушедшую из этой жизни и оставившую яркое живописное и графическое наследие. Ее ксилографические иллюстрации к легендам и сказаниям о Руси Праславянской замечательно выявляют их дух и смысл со своей, изобразительной стороны. Мускулистый штрих. Мощные и вместе с тем по-своему изящные фигуры ритмично заполняют площадь листа. Динамика противоборства не разрушает, а, напротив, подкрепляет единую драму, единое действие, единый смысл происходящего. Независимо от того, сшибаются ли люди в смертном поединке или набегают (отбегают) в дружном строю. Независимо от того, кто там “свой”, а кто “чужой”, ибо лица людей даны лаконично, и все они — участники единой драмы. Независимо от того, “чья возьмет”.

И если павшего погребают, — образ его, светящийся во мраке, отлетает ввысь, храня то “предощущение дороги”, без которого в этой фатальной закольцованности судеб — не обойтись.

 

20.07.2010

Версия для печати