Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2010, 11

Тихое чудо

Рубрику ведет Лев Аннинский

Сказано: в начале было Слово.

Значит, Слово будет и в конце.

Людмипа Абаева

 

Девонька… Откуда эта мысль — о Конце? Не мысль даже, а какое-то тихое смирение, которое и мыслью не охватишь, не объяснишь, не оправдаешь. Тихая готовность к беде. Смирение с бедой.

Разве это сулила тебе жизнь, когда ты появилась на свет? Война уже лет десять как миновала, и уже не одни только ветераны, вернувшиеся из окопов, рассказали о ней, но и дети той войны, ее спасеныши. Владимир Соколов, навсегда запомнивший голодуху сорок первого года. Анатолий Жигулин, в обугленном Воронеже разыскавший родных. Став поэтами, они помогли и тебе обрести голос, а Жигулин даже опекал в литинститутском семинаре, куда привел тебя твой талант.

И литературная судьба складывалась счастливо. После первого же опубликованного стихотворения школьницу… или уже выпускницу?.. из заштатного Кизела вызывают в Пермь на совещание молодых писателей. И Ленинград принимает (и отражается в стихах, Блоком навеянных: “все то же: улица, аптека, ночь — путь затверженный один”). Путь указывает журналистская профессия, ведет в Уфу, — и Урал откликается (“Урал! — тугая тетива из Азии нацеленного лука, с Европой непрестанная разлука, безвременье в любые времена..”).

Разлука… Безвременье. Душа в неизбывной печали. Откуда это? Почему? За что? Родной город, черный от шахтной пыли, выгораживает тебе радужный уголок детства, кругом солнце, дети, лапта, мячики тугие в поднебесье, топольки, тобой посаженные, и ты бежишь по дорожке “с неомраченной зеленью в глазах…”

А душа замирает в неизмеримой тревоге:

 

тоска —

поворотила тайной

жизнь от начала до конца

так, что и в зеркале случайном

своим не признаешь лица.

 

Мой воображаемый диалог с лирической героиней — именно от определенности ее лица, от точной последовательности психологических реакций, от выверенности каждого оброненного слова. И тут сказывается не только характер лирической героини, но и мастерство поэта.

Чаще всего поэзия для стихотворца — способ рассказать то, что существует и до стиха, и вне стиха. Стиху это нагрузка, ноша. Но иногда, если поцелует строку муза Эвтерпа, — кажется, что слова только и ждали, чтобы выстроиться в строчку, и это для них — не ноша, а облегчение, освобождение. И тяжесть, таящаяся на дне строки, — не от внешней тяготы, а от той неизбывной печали, что неотделима от души, от жизни, от боли… Вопреки боли — значит, вопреки жизни?

 

Вопреки испитой боли,

судьбам нашим вопреки

вновь на смуту и неволю

у твоей замру руки.

 

Нескончаемая жажда

губ твоих, моей тоски...

О, как были мы однажды

от любви недалеки!

 

Так это любовь? Или что-то “недалеко” от нее, что-то почти неосуществимое в мире, где все “наоборот”, что-то такое запредельное, что исчезнет, если осуществится?

Вам часто случается ощутить то, что отделяет в поэзии прозрение от наваждения, то самое, неуловимое “чуть-чуть”?

Вот оно.

Но откуда это ожидание боли? Не привяжешь ни к какому внешнему поводу. Повод — все, вся Вселенная, вся жизнь. Бывают такие чуткие души, природой сотворенные для улавливания боли мира. Эта боль — “ниоткуда”, и эта жалоба — “никуда”, и не жалоба, а тихое ожидание беды, неотвратимой, как сама жизнь.

Иосиф Бродский с его бойцовским настроем отлично знал, куда возносил свою прокурорскую ярость (“ниоткуда…”). А тут — светит в ночи тихая звезда… и свет ее впрямь — ниоткуда и никуда, просто жизнь в этом мире настолько уязвима… это такое почти несбыточное чудо… что причин тоски лучше не искать.

Я, правда, ищу. И обвожу эту поэтическую ойкумену по границам, по рубежам, по пределам. Там, где таятся начала и концы.

Один рубеж — тот самый, между Европой и Азией. Вечное расставание, непрестанная разлука, прошлое, о котором лучше молчать, будущее, о котором лучше не загадывать, а просто жить, обращая печаль в радость и храня печаль в радости:

 

Твоих народов самоцветный сход

живет-гудет и от судьбы не рыщет,

а по весне в высоких голенищах

все пашет землю, пляшет и поет.

 

Откуда он слетелся, этот люд,

и среди всех — моих родимых горстка?

Но женщины, с иголкой и наперстком,

молчат о прошлом и рубахи шьют.

 

И сколько ни гляди — хребты и даль,

из года в год цветущие столетья

и то, что пуще жизни, пуще смерти –

в родных глазах вселенская печаль.

 

Может, к югу податься? Пошарить глазами по ночному, по Черному морю вслед за сторожевым лучом?

 

Волна летит вдоль генуэзских стен

и брызгами звенит, смеясь и плача,

бросается на грудь, и счастье — значит

упасть и долго не вставать с колен

И слушать — плещется...

Но море утекло,

беспечное с времен Екатерины,

от берегов российских к Украине

и на сердце разлукою легло –

уже означилось...

Теперь не превозмочь

ни моря зов, ни этот сумрак синий

на самых южных рубежах России,

где так тиха украинская ночь.

 

В Питере Блок тронул за руку, а здесь — Гоголь толкает под руку: что замечталась? Ты уже долетела до середины Днепра? Возвращайся, пока боль не полоснула…

Может, за Кавказом ляжет успокоение… теперь — упокоение…

 

Тс-с, тише...

дети спят в Нагорном Карабахе,

ручонки разбросав в неутолимом сне.

Над ними в вышине захлопотали птахи

над свадебным гнездом.

И значит, быть весне.

…Унявши кулачки, уста сомкнувши прочно,

закрыв глаза на все грядущие века,

спят ангелы пречистые обочин,

спят агнцы Магомета и Христа.

Они уже не встанут. Бог единый

им надевает скорбные венцы,

пока враждой и горем горбят спины

и пули льют их кровные отцы.

 

Кровные отцы и кровавые рубцы — вот грани этой реальности. Меня пронзил диалог агнцев Магомета и Христа. Как это почувствовано и как искуплено. Может, восточные отзвуки в фамилии Людмилы Абаевой сказались тут. А может, всеотзывчивость, вживленная в русское ее имя. Но это ответ той боли, которой полна жизнь.

Единственно возможный ответ?

Да, единственный для поэта.

Вот эту невыносимость, эту беду, спущенную тебе с непроглядных небес, — вернуть Словом.

 

…И тОлпы в едином дыханье,

и свечи, разящие тьму...

Но кто я — одна — в мирозданье,

и слезы мои почему?

 

Ответа не будет.

Ответ — в факте стиха. Стих — чудо, порожденное той же реальностью, что отливает пули.

Тихое чудо.

Версия для печати