Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2010, 10

Воспитание аристократов Восточной Сибири

Белый, трудно подобрать слово, нетронуто белый снег, нетронуто синее небо — Эвенкия. Прицепленное к снегоходу железное корыто, брызжа снежной пылью, летит по реке мимо гольцовых скал. Мы лежим в корыте, заменяющем нарты; вместо
собак — “Буран”. Джеклондонская эпопея на современный лад. Впрочем, в нашем кочевье будут и собаки, и нарты, и олени, как же без оленей — место называется Оленек, в переводе с эвенкийского — большая вода, или брод. Это одна из версий, а истина уходит в такие дебри… Зачем мы сюда забрались, двое якутов и москвич? Чтобы логически завершить путешествие, начатое в Татте и продолженное в Верхоянске1 , в жанре педагогики кочевья, поскольку в Оленек мы отправились в кочевую школу. И, значит, будем кочевать с детьми и оленями и в реальном пространстве, и в искусственном, что свойственно обучению. Но вначале — о реальном.

 

Северо-запад Якутии, за полярным кругом. Оленекский эвенкийский национальный район — самый большой в республике (десять процентов территории Якутии) и малолюдный (0,01 чел. на 1 кв. км). Север “алмазной провинции”, пока нетронутый. Производств нет — лишь оленеводческие хозяйства. Население 4100 человек, четыре населенных пункта, от райцентра Оленька до Жилинды — триста двадцать километров, до Эйика — пятьсот пятьдесят. Проводить школьную реструктуризацию тут — все равно что на Марсе.

Что не мешает Оленьку быть одним из самых продвинутых в педагогическом отношении районов, здешняя школа первой вышла в Интернет, и “нагрузка на сайт”, как выразилась начальник управления образованием Елена Христофоровна Голомарева, тут самая большая. При мне проходил телемост с Анкориджским университетом на Аляске. “Мы не забытые, — сказала Елена Христофоровна сразу, как только мы познакомились, — хоть и отдаленные”.

Добирался сюда на перекладных. Вначале до Мирного, потом пересел на самолетик поменьше и долетел до Удачного, аэропорт “Полярный”. Наконец, взяли курс на Эвенкию — пейзаж под крылом поразительно изменился, возникли удивительные ландшафты: черточки лесотундры, напоминающие следы птичьих лап или загадочную письменность.

В сине-белом, в полосочку, деревянном аэропорту Оленька меня ждала женская делегация в шубах с национальном орнаментом, возглавляемая Еленой Христофоровной, душой местного образования и общественного самоуправления. Мои друзья из Якутска и Татты — Николай Бугаев и Геннадий Решетников были уже тут — кочевая компания готова.

 

 

Часть первая

 

Культбаза

 

Попытки создать кочевую школу были и раньше — пять или шесть попыток до Оленька. Почему вышло именно тут? Бугаев считает, что дело в конкретных людях и в конкретном этносе.

У эвенков в силу сложившихся обстоятельств (удаленность, нетронутость природы промышленностью) сохранен язык предметной деятельности, еще точнее — этнокультурный, самый глубокий, пласт предметной деятельности. Когда якут надевает национальную одежду, говорит Бугаев, первое, что приходит в голову, — художественная самодеятельность. А у эвенков национальная одежда естественна, она — часть быта, хозяйствования. И если не упустить момент — нынче у эвенков период взлета, явление “резонанса”, только что получили статус национального района, — то у них, считает Бугаев, получится. Надо только успеть года в три уложиться.

 

Народ возрождается с памперса.

Мы поселились в детском садике на крутом скалистом берегу реки, откуда открывались фантастические северные просторы. В саду детей не было (второй месяц не работал, авария, сломался насос), нам согревали комнату для сна, кормили-поили, рассказывали и показывали милые женщины, заведующая садом Надежда Владимировна Климовская и ее коллеги. Они мне запомнились еще с конкурса экспериментальных площадок в Якутске. Оленекские были самые стеснительные, стояли как-то бочком и молчали. А я взглянул — что это у них такое разложено на столике? — и ахнул. Поделки из оленьих косточек, из камешков, из рыбьих костей — мелкая моторика, эвенкийский аналог системы Монтессори, инновационная дошкольная педагогика, соединенная с традицией. Не удержался, попросил самодельную игрушку — показать в Москве специалистам дошкольного воспитания. У тех — та же реакция.

Настоящее видно сразу.

Во дворе садика “Туллукчаан” — фигуры изо льда, а в саду вас встречает олененок, для развития речи — с дырками в голове, ребенок подходит, там, где глаза, рот, свои подставляет и может что-то говорить, импровизировать, подражать филину, мышке, медвежонку…

Малыши играют в пальчиковые куклы, разговаривают, и у них развивается речь. Дети лепят из соленого теста, раскрашивают оленьи косточки, получаются живописные фигурки, рассказывают заведующая садом Надежда Владимировна и методист Дарья. А внизу, в комнате, на полу — шерстяной коврик из “чашечек” передних ног оленя.

Считают дети так: по-русски — раз, два, три, а по-эвенкийски — омукан, двуур, илан. До пяти пока могут сосчитать оленей. Но можно научить и иначе. Еще до того, как были изобретены числа, люди умели считать образно: вон тот, говорили, черный, пришел, и этот, с белым пятнышком. “Сейчас так умеют оленеводы?” — спрашиваю. “Ага, даже дети различают”.

“Омолки” — мальчик, “хунан” — девочка. “Таткачирук” — образование. Его можно получить разными способами, не только из книжки — от родничка или от лекарственной травы, знаменитого “золотого корня”. Дети — в семье в среднем по три ребенка, но бывает и шесть — пьют чай со зверобоем, шиповником, из шишек лиственницы воспитательницы делают варенье (попробовал — вкусное). Местные камни лечат разные болезни. А тот, кто найдет вот такой камень, с дырками, объясняют нам, будет счастливым. На Оленьке таких дырявых камней много.

Так дети по внешнему виду и запаху учатся с раннего возраста определять растения, выращивают лук, экспериментируя — в земле, в воде, в темноте и на свету. Играют в шашки, сделанные из оленьих косточек (когда готовят студень, самые мелкие косточки остаются). И свой флаг у них есть, и герб, сине-белый с оленьими рогами.

Мы ходим по саду, в котором временно нет воспитанников (тихо, как будто они спят) и смотрим. Вот младшая группа, вот средняя. Игра с кубиком и фишками, переделанная на местный лад: идет по таежной тропке человечек, если какая-то опасность (медведь, волк), в обход идет. А если встречает вертолет — сразу перелетает. На лыжах идет (в соседний район, объясняют воспитательницы) от Оленька, от домика со спутниковой антенной, через тайгу, или верхом на олене, в “мексе” (кухлянке) идет по реке, поднимается на “кыхыл хая” — красную гору. И так он идет, идет, до Жилинды дойдет, где на “Буране”, где на лыжах — как в жизни.

Всему надо научиться. Освоить снегоход — пока из деревяшки. Познать этнопедагогику колыбельного возраста: приходит дедушка с охоты, желудок куропатки надувает, высушивает, кидает туда мелкие косточки — превосходная погремушка получается.

Самая замечательная вещь — народный “памперс” (придуман задолго до американского), из деревянной трухи, ее измельчают и бросают в люльку.

Программа детского сада называется “Творчество наших предков”.

Несколько лет назад ничего этого не было — ни игрушек предков, ни творчества. Был типовой детский сад. Когда район получил официальный национальный статус, люди воодушевились, но мало кто понимал, что из этого следует. Стали думать, что сделать, чтобы возродить народное (язык забыт, культура рассеяна, потеряна, как здешняя речка Мыта — есть такая “заблудшая, потерявшаяся речка”). Начали собирать то, что осталось от традиции. Что нашли, взяли за основу и принялись развивать.

“А игрушки старинные откуда брали?” — спрашиваю заведующую. “В стадах, у бабушек, — отвечает. — Хотя игрушек часто уже и не было, но бабушки вспоминали, описывали — а мы восстанавливали. Хорошо, что вовремя спохватились, — последнее поколение”.

Так они возвращались к бабушкам, снегам, оленям. Вешали рога в детском садике — чтобы дети умели аркан кидать. Изучали эвенкийские игры со старыми пыжами, узоры для унтов. Дети их разглядывали, а потом сами придумывали новые. Мамы и папы тоже заинтересовались. Детский сад стал для Оленька центром инноваций и культуры.

 

Это теперь легко сказать — нашли, возродили. На самом деле то, что сделал детский сад, его помощники и друзья (в первую очередь Елена Христофоровна Голомарева, собравшая вокруг “Туллукчаана” педагогов, родителей, местное сообщество), — революция в образовании. Через сад пошло возрождение национальной культуры. Ситуация уникальная даже для мировой практики.

Тут я отвлекусь, исторический пример напрашивается.

В это трудно поверить, но Оленек повторяет в миниатюре то, что происходило при возникновении государства Израиль в 1948 году, когда на землю обетованную начали собираться люди со всего света. Была полная мешанина. Повторялось “вавилонское столпотворение” народов, которые говорят и думают по-разному. Нужно было как-то интегрировать людей в единое общество. Вот тогда-то одним из первых законов молодого государства стал акт не из области экономики или политики, а Закон об обязательном детском саде! В Иерусалиме именно с него началась интеграция многоликого общества. А в Оленьке — возвращение к корням, традиции.

Поражаюсь: всего полтора года — и такой подъем. “Национальный характер, — объясняет Бугаев причину здешних стремительных перемен. — Якут в тайге только раскочегаривается, а у эвенка уже чай кипит. Народ горячий”, — говорит срединный, медлительный якут про северного соседа.

Тут к месту справка из энциклопедии.

Эвенки (тунгусы, самоназвание “эвэнкил”). Относятся к тунгусо-маньчжурской группе народов (маньчжуры, нанайцы, орочи, ульчи, эвены, сибо). Глазковская культура. Религия: шаманизм. Общая численность — 76 тысяч. Места обитания Китай, Россия, Монголия. В РФ по переписи 2002 года проживает 35 527 эвенков, из них 52, 1% — в Республике Саха (Якутия).

Еще несколько штрихов из жизни замечательного детсада на крутом берегу. В Оленьке дети двух лет на компьютере играют. “А компьютер давно появился?” — “Давно. Как у вас в Москве, так и у нас. Из ЮНЕСКО дама приехала, думала, тут одно кочевье, а увидела в стаде спутниковый телефон — обалдела”.

Есть дети — с четырех лет читают. Считают на русском, якутском, английском, французском. А в семьях взрослые только-только начинают разговаривать на родном эвенкийском языке — через своих детей.

В саду сто детей, в поселке Оленек две с половиной тысячи народу, можно жить и работать. Везде висят разноцветные национальные флаги (это председатель улусного собрания “Сугулан” Елена Христофоровна Голомарева в Канаде увидела, вернулась домой и развесила — смеется: “для патриотизма”).

В саду сшили кукол, олицетворяющих национальный состав населения. Пятнадцать национальностей. “У нас даже эвенк-негр есть”, — сообщила заведующая (мама училась в Ленинграде, родился Стивен, теперь живет в Оленьке, учится в восьмом классе).

Вечером коллектив сада устроил “огонек” в нашу честь. Эвенкийские дамы были в чернобурках, белых и голубых песцах, “небрежно”, как с улыбкой заметила Елена Христофоровна, наброшенных на плечи. Танцевали, пели, играли, шутили, дарили смешные подарки — воспитательницы оказались отменными выдумщицами. Было очень весело. Но как вдруг потрясающе серьезно и трогательно запели эти двенадцать воспитательниц песню собственного сочинения о детях: “Вы — наше счастье, мы вас ждем, мы вас встречаем…” — переводила Елена Христофоровна.

В саду же — спасибо повару Валентине Михайловне — мы в теории и на практике познакомились с национальными блюдами. Вот некоторые из них: “нимин” (густой белый суп — вареная оленина, взбитая кровь, голубика, молоко); утиные яйца, пекутся в теплой золе на углях от затухшего костра; “тала” из свежей нельмы; вяленый гусь, жаркое из медвежатины. Не подумайте, что мы все это съели, но узнали об этом тут. А вот сушеное мясо — главная еда кочевника — мне в мешочке даже в дорогу дали.

Табу, обереги, сказки — это я тоже все в детском саду увидел.

Нет, все-таки рассказывать о саде без детей странно. Поэтому забегу вперед и опишу занятие с детьми, которое мы увидели по возвращении из кочевья. Его вели воспитательница Валентина Прокопьевна и глава родовой общины Святослав Дмитриевич, он — действующий оленевод, кочует, а когда бывает в Оленьке, участвует в занятиях в детском саду.

Дети и взрослые в национальной одежде подошли к столу, на котором “паслось” игрушечное стадо, и стали обсуждать, на чем лучше до него доехать. На оленях? На “Буране”? Мальчики выбрали “Буран” — быстрее ездит. Девочки с воспитательницей пошли в чум (маленький чум стоял в уголке комнаты) и начали кипятить чай, готовить, разделывать шкуры, ждать оленеводов. Мальчики в это время надели лыжи на роликах и поехали к оленеводам. Дедушка-оленевод в меховой одежде, в какой ходят в кочевье, объяснял назначение разных вещей: палки, которую вешают оленю на шею, как работает капкан, зачем широкие лыжи “хасар”, как их ремонтировать, если сломаются. В конце мальчики на лыжах вернулись в чум к девочкам и все вместе начали обсуждать то, что рассказал дедушка, пересчитали стадо, девочки угостили мальчиков (по-настоящему) разной вкуснятиной из оленины.

В эту ночь члену нашей экспедиции, начальнику управления образованием Таттинского улуса Геннадию Петровичу Решетникову приснился сон: два дерева за окном, на них много сов. “Сова — знания. Получается, — разъясняет Бугаев сон Геннадия, — за знанием приехал, познать cвои корни”. Оказывается, у Геннадия Петровича — эвенкийские корни (мама родом из соседнего района), так что Решетников отправился с нами в экспедицию не только из-за кочевой школы, потянуло на историческую родину. Здесь, говорят, особая энергетика, травы лекарственные растут, которых в Якутии больше нигде нет. Шаманы обязательно приезжают. Обычно в современной одежде, а так одеяние тунгусского шамана с многочисленными железками на спине напоминает костюм триггера — подземного скалолаза. Оленекские шаманы считались самыми сильными. Был такой шаман Никон, лежит в леднике, к нему люди и сейчас приходят, говорят, помогает.

 

 

Звезда Оленька

 

В преддверии праздника оленевода в Доме культуры прошло совещание, на котором обсуждали, как привлекать молодежь “алмазной провинции” на предприятия. Давно уже местных в алмазодобывающую промышленность не привлекали. Видимо, и так народу хватало. Обучить, создать рабочее место, обеспечить по-человечески — хлопотней и дороже, чем привести гастарбайтеров. Но повеяло переменами (правда, пока неизвестно какими). В Оленек приехали представители всемогущей компании “АЛРОСА”, “Лензолота”, службы занятости, начальники геологических партий, которые пока ходят по краю района, присматриваются. Я говорил с летописцем “АЛРОСА” Павлом Петровичем Вечериным, хорошо знающим положение дел в алмазной промышленности. Он сказал, что в Оленьке много рассыпных месторождений. Но мы, добавил он, занимаемся трубками, вроде Мирного, и пока жареный петух не клюнул, на рассыпные внимания не обращаем.

Пока Оленек для них не представляет практического интереса. Хотя известно, что здешняя территория богата золотом, газом и даже уникальным ниобием — материалом технологий будущего. Что будет с Оленьком, если у промышленников проклюнется интерес? Не превратится ли он в верхоянский Батагай, бывшую промзону, опустошенную, обезображенную? Время, чтобы избежать подобной судьбы, у Оленька есть — пока добытчики ходят по краю и идет культурный подъем национального района. Но положение хрупко, и нужны какие-то более основательные решения — юридические, природоохранные, социально-экономические. Какие именно? “Пятьдесят лет назад, — говорили на совещании в Оленьке, — оленьи тропы вели геологов к поиску алмазов. А сегодня алмазы должны вывести оленеводческие хозяйства и весь район к современной цивилизации”. Хотелось бы верить, только ведь говорили это местные руководители, а не промышленники.

Представителей малочисленных народов на производстве желают видеть не многие. Впрочем, промышленники на праздник приехали не с пустыми руками — “привезли” восемнадцать рабочих мест. Судя по тому, как радовалась Елена Христофоровна, для Оленька это немалое подспорье. Восемнадцать выпускников школы получат специальность, работу, стабильную зарплату. Это для них все равно что найти “дырявый камень”. Рабочих мест в Оленьке практически нет, треть молодежи — безработные. Безбрачие, пьянство — характерные черты Севера.

С другой стороны, парадокс, но треть здешней молодежи — студенты.
Оленек — один из самых продвинутых по уровню образования районов Арктики. Огромный потенциал, если его использовать! И примерно половина молодых людей до тридцати лет работает в оленеводческих хозяйствах. Двенадцать процентов выпускников (по опросам) хотели бы возвратиться в район и заниматься оленеводством, у двадцати шести процентов техническая направленность — все вместе это придает немалый потенциал преобразованию отрасли. Но реализуется ли он? Пока чисто экономически оленеводство нерентабельно. Стада сократились в десять раз. Технология кочевья — каменный век. “Чипами”, прикрепленными к ушам оленя и посылающими сигналы в компьютер о местонахождении и здоровье, как на Аляске, и не пахнет. Оленье мясо? Мех? Панты? Переработка? Все в зачаточном состоянии. Кто будет вкладывать средства в оленеводство? И зачем? Если можно черпать и черпать из недр. Но что будет с местным населением, даже если кого-то и возьмут на предприятия? Привыкнув к вахте (приехал — уехал), люди не переходят на постоянную работу. Так и остаются на всю жизнь временщиками. И еще возникает вопрос: есть ли вообще перспектива у такого производства?

После совещания в честь приезда гостей-промышленников был устроен концерт. Пели и танцевали замечательно — дети, бабушки, оленеводы. Запомнилась песня про оленевода, который спешит на слет, на коленях ползет по сопкам. “Ползет?” — “Ага”, — смеется переводчик. В семидесятые годы, говорит, эта песня была очень популярна. Благодаря песням, слетам и кажущимся сегодня наивными призывам в оленеводство когда-то пришли молодые люди, сегодня и составляющие костяк местных кадров. Николай Егоров, назвали мне одного из исполнителей, сам сочиняет; охотник, ходит на дикого оленя, большая семья, пять детей. В отдаленной деревне Жилинда многие сочиняют, сказал Геннадий Решетников, сам, между прочим, поэт и сын известного сказителя якутского героического эпоса “Олонхо”. У них в улусе, “культурно-историческом”, как мы его между собой называем, триста сказителей, каждый пересказывает по-своему уникальный эпос, получивший статус памятника мировой культуры ЮНЕСКО. Но вот недавно какие-то ретивые чиновники на правительственном уровне дали указание: составить письменный свод якутских олонхо. “Как только свод составят, — замечает Бугаев, — с олонхо будет покончено”.

Это касается и культуры эвенкийского национального района. Но пока до нее не добрались, и за рекой, в соседнем селе, строят самый северный в мире цирк, на сцене Дома культуры сияют звезды. Самая яркая, пожалуй, — заведующий клубом и руководитель ансамбля из Жилинды Василий Яковлевич Анисимов. Он считается местным Борисом Моисеевым. Когда в белом, красном, черном (постоянно переодевается) костюмах с платочком в нагрудном кармане появляется на сцене, публика ревет от восторга. Суперхит — это когда Вася исполняет песню про девушек, с которыми встречался в жизни… лежа на сцене. Это нуждается в пояснении: у жителей Оленька очень популярна присказка “лежать”, перешедшая из кочевого образа жизни. Лежит человек на нартах и чем-то попутно занимается, путь-то долгий. Вот слово и перекочевало в речь. Когда человека спрашивают: “Что делаешь?”, он отвечает, добавляя всякий раз “лежу” (как в России у нас, положим, “бляха-муха”): “стираю-лежу”, “танцую-лежу”, “думаю-лежу”… Отсюда, возможно, причина бешеной популярности песни, которую звезда Оленька Василий Анисимов исполняет лежа на сцене.

Вообще, эвенки любят прихорашиваться, наряжаться, одежда очень красивая, галантные, обходительные, гостеприимные, вежливые — не случайно их прозвали аристократами или французами Сибири. “А якутов, знаете, как называют? — искоса поглядывая на меня, добавляет Бугаев. — Евреями восточной Сибири”.

 

 

Дикие и домашние

 

Перед тем как отправиться в кочевье, мы съездили за реку, в село Харыялах — познакомиться с учителями и учениками школы, из которой и выросла кочевая. Половину учебного года дети учатся в селе, половину — кочуют с родителями. Глава администрации поставил в стадах спутниковые телефоны, благодаря этому проект стал реальностью. Хотя вообще-то кочевая школа существует уже пятнадцать лет.

Зачем она понадобилась? Одна из причин — дети хотят быть с родителями, а родители — с детьми. Простое желание долгое время было неосуществимым — разлучал интернат. К каким диким последствиям привели массовые интернаты, повторять нет необходимости. Но вот они закрылись, а что делать с детьми? Если не делать ничего, останутся в стаде без школы и жизненных перспектив. Лучше всего, говорили мне, “разбираться” там, где они живут, в тайге, на природе, с каждым в отдельности.

 

В класс, где мы сидели, зашла бывший директор этой школы, а теперь учительница кочевой (я не сразу понял, что она и есть ее основатель), маленькая скромная женщина Клара Васильевна Кириллова. Рассказала немножко про организацию учебного процесса. Младших детей в кочевье сама учит. Для семиклассников-восьмиклассников — тьюторская технология: раз в месяц дети приезжают в село к учителям-предметникам, сдают выполненные задания и получают новые. А заведующая кочевой школой называется “навигатор”.

“А младшие в тайге не отстают от класса?”. — “Нет, даже опережают”. — “А потом, в предметах?”. — “По-разному бывает. От способностей зависит”.

По поводу связи: спутниковый телефон ей не нравится, сигнал быстро теряет. “Тарелку” надо. В стаде у нее есть ноутбук, но в Интернет выйти пока не могут по техническим причинам. И электронные учебники нужны.

Вначале, рассказывает Клара Васильевна, у нее были только начальные классы, потом ученики стали подрастать — и школа вместе с ними. Первые десять лет она работала в стаде №1, потом перешла в другое. Стадо — это 2—3 семьи, каждый год дети в них не появляются, поэтому школа кочует не только со своим стадом, но и от семьи к семье. И получается такой необычный педагог: семейный учитель, учитель-гувернер, учитель начальных классов и навигатор для остальных — все в одном лице.

Кочевая школа стала развиваться по-настоящему. Вошла в проект ЮНЕСКО. Открыли еще несколько школ, но они просуществовали недолго. А эта выдержала испытание временем. Нужда заставила. Многие дети кочуют, в разной степени. Есть такие, которые учатся только в стаде, есть такие, кто учатся в селе, но летом тоже живут в стаде, у родственников. Даже когда был интернат, летом кочевали.

Многое, конечно, забыто, утеряно. Эвенки не говорят на эвенкийском языке. Слова есть, а языка нет. Может ли возродиться или нереально? — спрашиваю. Пока нереально — среды нет. Учим как иностранный, быстро забываем, говорит Клара Васильевна. Олекминские собрали бабушек, дедушек, те стали учить в школе. В Ингре, на Средней Колыме, на Нижней есть места, где еще говорят по-эвенкийски.

Познакомила с учениками, с которыми поедем в стадо. Спросил ребят, где лучше учиться. В стаде лучше. Почему? “Там я сам”. Ему это нравится, что сам. “А что целый день делаете?” Молчат. Клара Васильевна сердится: “Как будто вы там ничего не делаете”.

Встают, завтракают, рубят дрова, колют лед, загоняют оленей. Когда оленеводы уходят в стадо, с часу дня до пяти — учатся, потом идут смотреть силки и капканы на куропатку, зайца. Вечером оленеводы возвращаются, дети с ними ужинают, “дивиди” смотрят, на компьютере играют.

Режим дня в кочевой школе особенный. В этом году в феврале в поселке не учились — мороз ниже -50о, а в кочевой учились. Железная печка. Холодно? Нет, отвечает третьеклассница Аня, топим все время.

Утром тяжело вставать. Взрослые встают пораньше. Кирилл Кологезников из седьмого класса говорит: я встаю в десять, когда тепло уже, печь натоплена. Ритм другой. Звонка нет, кто раньше сделал задание, выходит из класса, потом опять заходит. “Автономные переменки”.

Мне вспомнилась “ребятосообразная” школа Михаила Щетинина, у нее и кочевой много общего — разновозрастность, взаимное обучение детьми друг друга, свободные переходы, труд, отсутствие классно-урочной системы, вместо уроков — “встречи”: на горе, у горящей печки. Вроде бы примитивная школа кочевья и вершина педагогики, а сходятся.

Поинтересовался качеством обучения.

А в чем качество? В результатах ЕГЭ? Или в том, что не замерзли, не погибли в таежно-тундровой зоне, людьми выросли?

В семье Степановых шестеро детей учились в кочевой школе. Сеня стал оленеводом, Христина — студентка-заочница педагогического колледжа, Валя — медицинского, Христофор служит в Чечне, шофер, сварщик, Кеша — на ветеринарном отделении сельскохозяйственной академии, а шестой, Вася, призер конкурса “Кочевая семья”, вот он, показывают, перед вами.

Семья не распалась, дети не стали беспризорниками, родные места знают.

 

Учителя стационарной харыялахской школы обсуждают: трудно тут, зима длинная, детям в поселке делать нечего. “У тарелок сидят”, — вставляет Бугаев. “Не то что летом, — замечают учителя, — тогда уходят в тайгу, рыбачат, ночуют у костра…”. В Харыялахской школе к тяготению детей к странствиям, природе относятся с пониманием и каждый год отправляются в экологический лагерь; вещи плывут на моторке, а дети с проводником-охотоведом идут пешком, двести с лишним километров до горы Божества.

Еще несколько добрых слов о школе, в которую дети время от времени возвращаются из кочевья. Она точно названа — базовая (на Севере это слово много значит). Полгода дети оленеводов учатся здесь, получая качественное образование. В Харыялахской для этого есть все необходимое и даже лишнее, без чего, как известно, человек жить не может. Для кого-то это компьютерная верстка, для кого-то школьная телестудия, кружок “Северное сияние”, где ребята выделывают оленьи шкуры и вышивают на одежде тонкие эвенкийские узоры.

В базовой школе нас угостили тем, что дети обычно едят в кочевье, включая сырую мороженую оленину, костный мозг (“чонку”), сырую печень (“бэр”). В сыром мороженом мясе — все необходимые витамины, да и вкусно.

Про малышей, которые приезжают из тайги, воспитатели детсада при школе заметили: очень общительные. По-взрослому рассуждают. Со взрослыми как бы на равных.

Что касается единого госэкзамена, следует заметить, что у кочевых детей результаты в среднем ниже, чем у стационарных, но это, считают учителя, зависит от характера вопросов. Если бы задачи по математике были с оленями, “стадные”, может быть, обогнали бы и московских.

 

В конце марта — начале апреля, после наступления эвенкийского Нового года, в Оленьке празднуют День оленевода. Внизу, на реке, за несколько часов вырастает городок. Праздничные чумы, трибуна, единственная, наверное, в мире трибуна из снега. Много народу в красивых нарядах, шубах, украшенных эвенкийскими узорами. Собираются от мала до велика. В чумах разных сел устраивается угощение. Обязательный элемент праздника — гонки на оленях. Люди съезжаются со всего района за сотни километров.

Праздник, на который мы попали, официально был посвящен 375-летию вхождения Якутии в состав Российского государства и 50-летию объединения “Якуталмаз”. По этому случаю из Якутска (две тысячи с лишним километров) прибежал марафонец. Прилетели промышленники. На реке после обряда очищения — разжигание огня, кормление духов — здешние края были объявлены “страной счастья и изобилия”. Но это смотря для кого… Двадцать лет назад девочка нашла на берегу Оленька крупный алмаз, возникло промышленное месторождение. Теперь, на празднике, представители компании подарили этой давно выросшей девочке телевизор. Вот так-то… А могли вообще не вспомнить.

“Все мы, люди, птицы, олени, — сообщали с трибуны, — равноправные дети Севера”. Между собой же народ с беспокойством говорил: не будет ли у нас, как в Мирном, где якутские районы затоплены, а эвенки живут на отшибе? Но сегодня был праздник, и люди радовались. Встали в круг и пошли в эвенкийском хороводе. Последний, по словам специалиста по поэтической ритмике Бугаева, значительно более ритмичный, чем якутский.

Прогремел праздничный салют. “Алмазы разлетаются”, — заметил Бугаев.

Сообщают, что первыми будут гонки на оленьих упряжках, главный приз — снегоход “Буран”. Еще будут конкурсы ледовых фигур, снежных фигур, на лучшее жилище, национальную одежду, сумочку…

Елена Христофоровна пришла с дочкой-школьницей, водит нас, объясняет: “Видите, все есть — и флаг, и политика. Но главное, — показывает на оленей, людей, своих родственников, — вот это не растерять”. Наверное, хотела сказать — любовь к своему краю.

Ходим, знакомимся с людьми.

Иван Васильевич Данилов, открыл здешние алмазы вместе с геологами в начале 60-х, работал охотником, оленеводом. Почетный гражданин поселка Айхала — Иван Васильевич показывает старенькое официальное удостоверение. “Что еще дали?” — спрашивает его Голомарева. Он отвечает ей по-якутски. “Больше ничего не дали, — переводит она мне, — но он, видите, как гордится книжечкой, держит у сердца”.

Начались гонки, два круга по 10 км. Лихо идут. Жаль только, что на горке нарты застряли, забарахтались в снегу несколько оленей и наездников. Один вернулся.

После мужских — женские гонки. Шестой номер — нянечка из детского сада. Она, говорят мне, вышла замуж за оленевода, научилась ездить. Но в этот раз не повезло, вышла из игры. “Олени борзые попались”, — смеются воспитательницы. Впрочем, другая нянечка, Рита, пришла третьей. У мужа не училась. Откуда же? “А у нее все предки оленеводы”.

А вот и дети поехали… Объявляют победителей. Я стою в толпе людей и оленей, взял одного за рога — сфотографироваться. Олень мотнул головой. “Они не любят, когда рога трогают”, — объяснил мне внук Клары Васильевны Эдмонд, симпатичный паренек с обмороженными щеками — ходил в самые морозы капканы проверять.

Познакомился я и с марафонцем Василием Ивановичем Горбуновым. Он рассказал, что бегать начал лет семь назад. Сердце пошаливало, хотели на инвалидность. А у меня, говорит, шесть мальчиков и девочка — куда мне? Начал потихоньку двигаться. По телевизору увидел — бежит дед один, ну, и тоже побежал. На пятьдесят километров, на сто… Бегает каждый день, утром и вечером. Ему пятьдесят восемь лет. По профессии водитель. На пенсии. В Иркутск бегал, по Байкалу, 3-е место среди марафонцев в России занял. “В общем, надо двигаться, — говорит. — Движение — жизнь”.

Ученик 4-го класса кочевой школы Василий Степанов из Харыялаха выиграл в гонке среди детей. Получил телевизор. Он же пришел первым в гонке на верховых оленях. Спутниковую антенну выиграл, как раз к своему телевизору. Очень доволен. Отец — потомственный оленевод, бригадир, заслуженный работник сельского хозяйства. Спрашиваю оленевода, на чем труднее ехать — на нартах или верхом? Показывает на нарты.

Между прочим, во время оленьих бегов действует тотализатор, рассказывает Бугаев. На Васю, например, ставят деньги, и ему немного дают. “Так что он человек серьезный. В семье не Васей, а Василием зовут”.

Гонки продолжаются. Теперь соревнуются многоборцы. Мчатся на лыжах, держась за веревку, привязанную к бегущему оленю (“северные водные лыжи” называется), потом кидают аркан.

Вечером Николай Иннокентьевич сидел за ноутбуком и делал фотомонтаж праздника. Убрал неудавшиеся, случайные снимки и оставил главное. Люди, дети, олени… Соединил с музыкой, незамысловатым оленекским гимном; взрослые голоса и детские поют: “Я люблю тебя, Оленек”, и почему-то, хотя ты не отсюда, испытываешь патриотические чувства. В ином месте ничего не испытываешь, кроме раздражения, а здесь… Почему? Тут есть народ, вот в чем дело. Бывает, население многомиллионное, а народ редко проявится, словно и нет его. А тут людей немного, а ощущаешь. Здесь народ — не только 4200 жителей Оленекского национального района, но и те, кто жил тут до них, и кто будет жить после…

 

Оленеводы поедут учить Америку

 

Нам повезло: мы стали участниками первой в истории Оленька конференции “Открытое образование школ Арктики”, проводившейся по телемосту с Аляской. Совсем недавно такое и представить себе было невозможно, но вот, кажется, и до нашего Крайнего Севера добрались информационные технологии. Раньше, чем в центральную Россию, кстати. Там что уж говорить о деревне — в Москве, в президиуме Российской академии образования, сказать стыдно, не то что проектора — куска мела иной раз нет. А тут, рядом с оленьими стадами, — кабинет информатики, Интернет, медиатека… В поселковой школе — видеомагнитофон, проектор с экраном, сканер, цветные лазерные принтеры, музыкальный центр — могут делать собственные мультфильмы, буклеты, пригласительные билеты. Все презентации в школе — мультимедийные.

“Без информационной модели деятельности нельзя идти вперед, — говорит замглавы администрации Оленекского района Александрова. — Здесь роль школы неоценима, Интернет меняет облик наших выпускников. Вот пример. Выпускник нашей базовой Оленекской школы стал крупным специалистом. Он разработал государственную целевую программу по внедрению телемедицины, привлек 600 млн рублей в республику из федеральной программы, и теперь сельские медики могут устанавливать связь с врачами-специалистами по телевизору”.

Дети и учителя собрались в спортзале средней школы (здесь установлено оборудование для телекоммуникаций). Елена Христофоровна объявляет начало конференции, все встают, звучит гимн России, потом — Оленька. На экране возникает Якутск. Там конференция проходит в конференц-зале одного из лучших отелей, “Полярная звезда”. Мы подключаемся, когда уже выступила министр Ф.В.Габышева и содокладчики раскрывают “роль информационно-коммуникативных технологий в развитии образования”. Но тут связь прерывается. Пытаемся восстановить. Не выходит. Зато подключилась Жилиндинская школа. Связь восстанавливается. Доклады, кофе-паузы, презентации, открытые уроки, видеоконференция через программу Skype — вполне на современном уровне. Но снова обрывается связь, и в Оленьке, чтобы заполнить паузу, молодые специалисты начинают петь в микрофон песню на эвенкийском. А может, не только для того, чтобы заполнить паузу? Когда прерывается связь — в прямом и более общем, культурном смысле, подключается традиция. Как иначе соединить человека с человеком, время со временем?

Я рассказал эвенкийским учителям о русских крестьянах прошлых времен: каким образом эти, казалось бы, безграмотные люди создали крестьянскую школу грамотности, которая существовала века. А “образцовые министерские училища” девятнадцатого столетия, у которых было все необходимое (за ними стояло мощное ведомство Министерства народного просвещения), не просуществовали и двух десятилетий. Почему? Что не учитывали одни и понимали другие? В чем загадка жизнеспособности школы?

Устал от телекоммуникаций, вышел на воздух. Школа стоит на самой горке, село как на ладони. Народу на улицах не видно. Незлобиво погавкивают лайки, изредка тарахтит “Буран”. Разве не интересно, о чем люди в таких местах думают? И в деревне Жилинда (куда от Оленька шесть часов по зимнику, а без него вообще не доберешься) нас через телемост слышат и сами говорить пробуют. И в Эйике, за шесть сотен километров отсюда, есть что сказать. Очень красивая там школа, хотя и маленькая — 85 детей. “Мы туда приехали, — рассказывала Елена Христофоровна, — говорим на собрании: семьи заводите, рожайте… А люди в ответ: а жить как? Производства-то у них нет. Ну, с целью укрепить дух и чтобы на них обратили внимание, создали агрошколу. Считается теперь одной из лучших в России. 52 коровы, 20 лошадей, сенокосы, угодья…”

Слушаю Елену Христофоровну и думаю, что такие школы, как в далеком
Эйике, — еще и жизненная необходимость. Продукты здесь стоят дорого, а зарплата учителя на Крайнем Севере — 13—15 тысяч. “Грязными”. У воспитателя детского сада — 7—8 тысяч. “А в Анкоридже, — говорит Голомарева, — только частные детские сады, государственных нет”.

Ждем Аляску, связь что-то не устанавливается, а так бы поговорили о сходных проблемах. На Аляске, там, где когда-то закрыли школы (сморозили и американцы такую глупость), погибли целые поселения. Поэтому теперь там закреплено законом: если есть десять детей, ставится вопрос об открытии школы.

Тут не Аляска. Но все же есть филиал саха-канадской школы. И французские преподаватели приезжают... Рассказывают, что, когда восемь лет назад сюда завезли первые компьютеры, дети не знали, с какого бока к ним подойти. А теперь вот обычный урок в компьютерном классе. На экране центрального компьютера — изображение учительницы, она консультирует, исправляет ошибки в случае необходимости. Девятиклассники за дисплеями осваивают информацию о профессиях (занятие называется “Перспективы твоего профессионального роста”). Личные качества, образование, карьера, зарплата… “А зачем вам это?” — спрашиваю ребят. Один показывает на листок, приклеенный на стену: “Я интересуюсь своим будущим, потому что собираюсь провести в нем всю оставшуюся жизнь” (У.Кеттерлинг).

Дискуссия продолжается…

“Нужно, — обращается Бугаев к собравшимся в спортзале выпускникам, учителям и родителям, — найти точку, в которой соединяются традиции и современные ресурсы”. “А нужно ли это традиционное — России, Якутии?..” — задаю вопрос я. “Если нужен камус, — отвечает Бугаев, — если нужны унты, если нужны панты — нужно вкладывать в отрасль”.

Голомарева: “Да, убыточная отрасль. Средств в районе нет. И региональной программы подъема оленеводства нет. Считается почему-то, что оленеводство — это прошлое. В Америке есть федеральная программа оленеводства, программы штатов, муниципальные. Есть комиссия, которая распределяет средства, проект развития отдаленных районов — тепло, свет, традиционные промыслы. Оказывается, что рыболовство — очень выгодное занятие, и оленеводство тоже. Но что интересно. Коренной народ на Аляске давно перестал заниматься этим делом, и сейчас ставится вопрос о том, чтобы пришел туда с Чукотки, из Якутии оленевод и чтобы наши люди учили американцев. На Аляске выгодно заниматься оленеводством, а у нас невыгодно. Не знаю, почему. Может, не умеем управлять?”

“Так что, выходит, экономическая ситуация висит?” — спрашиваю. “Висит, — отвечает Елена Христофоровна. — Культурно-национальный подъем идет, а экономическая ситуация висит. — Она опять вспоминает, как возникла агрошкола в поселке Эйик: — Раз, — говорит, — приезжаем туда осенью. Снег падает, дверь наперекосяк. Окошко целлофановое трясется. Заходим, смотрю, у одной коровы слеза из глаза течет. Мне так жалко стало… Ну, я и попросила директора школы Дмитриеву Октябрину Анатольевну, чтобы они взяли этих коров несчастных под опеку. Я ее знаю, она якутка из срединной Якутии, женщина крутая, на “уазике” сама в тайгу ездит, если поломка, сама ремонтирует”.

Где бы найти таких Октябрин?..

Понятно, что условия разные. На Аляске олени на острове, как индейцы в резервации, а у нас — “эх, по тундре, по бескрайней по тундре…”. В Верхоянске роль изгороди играют хребты, а в Оленьке местность — как лист бумаги, и оленеводам приходится не спать, пасти. А гнус какой! Иду сквозь рой, рассказывает Елена Христофоровна, проламываю его — и на какое-то мгновение фигура пустая в воздухе образуется.

 

 

Часть вторая

 

Рассказчики местности

 

Путешествовавший когда-то в этих краях политссыльный, член русского географического общества А.Л.Чекановский называл своих проводников “рассказчиками местности”. Воспользуемся этой замечательной подсказкой. Все дальнейшее следует рассматривать как рассказы людей, проводников по эвенкийской культуре, с которыми довелось встретиться в экспедиции или услышать о них позже…

 

История на кончике языка

 

Прокопий Ефимович Савинов — настоящий подвижник. И очень скромный человек. О себе ни слова, все о предшественниках. О старом школьном учителе, основателе музея, которым Савинов теперь заведует, о ленинградских этнографах и археологах, что несколько десятилетий раскапывали культовые памятники в верховьях Лены. Они и выяснили, что к приходу русских казаков здесь проживало тунгусское население: ванядыры, синигиры, шелогоны, эдигены…

Казалось бы, к сегодняшним временам не имеет никакого отношения. А оказывается, имеет. Мама Геннадия Решетникова из эдигенов. Эдиген превратился в Жиган, Жиганский район. Нюрмаганы — в город Нюрбу. От этих племен в языке много “ш” и “ф”. Так что история — у нас на кончике языка.

В XVII веке появились русские первопроходцы, Семен Дежнев был назначен приказчиком на реку Оленек, собирал ясак шкурками соболя и лисы. К тому времени здесь были уже якуты. А до них — эвенки. В десятом веке эвенки хлынули из Забайкалья, из южной Сибири, Маньчжурии и оттеснили юкагиров, которые пришли сюда с Урала в каменном веке и тоже кого-то оттеснили (так что вопрос об изначальном населении Оленька, как и других мест Земли, — спорен и смутен).

Осталась старинная гравюра — эвенки на охоте. Они первыми одомашнили оленя, изобрели новый вид транспорта и стали осваивать Сибирь. Есть люди, рассказавшие об этом.

Ученый Ричард Карлович Маак (1825—1886). Сосланный за участие в польском восстании 60-х гг. Александр Лаврентьевич Чекановский. В двадцатом веке — этнограф и историк Гавриил Васильевич Ксенофонтов (расстрелянный в 1938-м). Лауреат государственной премии, член-корреспондент Академии наук Илья Самуилович Гурвич, живший здесь во время войны и работавший директором школы. Эти люди открыли мир Оленька большой науке. До экспедиции Чекановского о районе практически ничего не было известно. Когда вышли на берег большой реки, ни у кого не было сомнений — добрались до Оленька. За полтора месяца построили добротный баркас, начали плавание, но потом оказалось, что плывут не по Оленьку, а по другой реке. Перебирались на вьючных оленях, рыли канавы, сооружали плоты и упорно продвигались вперед. “Наконец, 25 июля 1874 года, миновав устье реки Н.Майгды, — пишет в дневнике Чекановский, — встретили первых людей. Это довольно многочисленное семейство тунгусов...”.

О них тогда мало было известно — что за люди? Как относятся к пришлым?

“Не раз, видя бескорыстную доброжелательность наших товарищей-проводников, мы задавали себе вопрос: откуда у них эта любовь к ближнему, этот альтруизм, такой искренний и широкий, не стесненный ни религиозным, ни национальным, ни социальным фанатизмом. Они любят всех людей, всегда спешат помочь и рады каждого видеть счастливым” — так напишет ученый о коренных жителях Оленька.

Благодаря рассказам названных ученых станет известно эвенкийское название Оленька — Олон (“брод”). Просвещенная публика узнает, что тунгусы — замечательные путешественники и “нередко в своих странствиях достигают Ледовитого моря”. Чекановский трагически погибнет, но его дневники издаст помогавший в ссылке однокурсник по университету в Дерпте академик Ф.Б.Шмидт и другой бывший ссыльный — геолог И.Д.Черский. После Чекановского останется первый в истории словарь эвенкийского языка. Подробные карты, астрономические и магнитные наблюдения, обнаруженные аномалии и новые виды растений и животных, еще не известные в то время науке (за три года экспедиция пройдет более 25 тысяч верст, соберет 4000 образцов ископаемой флоры и фауны, 18 000 экземпляров насекомых и позвоночных, 9000 современных растений). Сам Александр Лаврентьевич награды не дождется. Но членам экспедиции, двум тунгусам, будут всемилостивейше пожалованы парадные кафтаны. Их стоимость канцелярия государя взыщет из сумм Географического общества…

 

Безлюдные просторы, по которым двигалась экспедиция, кажутся и сегодня белым безмолвием. Изображения на скале, петроглифы тысячелетней давности. Скрученные от северных ветров лиственницы. Воздушные и наземные захоронения, шаманские гробы-долбленки на столбах над землей. Интересно, что золото, которое можно намыть здесь в любом ручье, в захоронениях не встречается. Может быть, наши предки считали, что в жизни есть вещи более интересные, замечает заведующий оленекским музеем Прокопий Ефимович.

Среди примечательных экспонатов — солнцезащитные “снеговые очки” XVIII века: круглые бронзовые пластинки с прорезью для глаз. Ослепительно-белый снег, солнце, ярче сварочного огня, — не заметишь, как наступит “снежная слепота”. Тогда не сможешь пасти стадо, охотиться. Поэтому эвенки так берегли глаза.

Вот еще вещи из ряда изобретенных эвенками: легкие лодки-долбленки и вильчатые стрелы сюлюкэччээн — самые совершенные стрелы Якутии.

Народу здесь всегда было немного. В XVII веке на северо-западе якутского края насчитывалось 1200 человек, в XVIII — две тысячи, в XIX — три. Сейчас, как помним, в Оленьке — четыре. Двести лет назад по бескрайним просторам тайги и лесотундры кочевали зажиточные большие семьи — кланы оленеводов и охотников за дикими оленями, называвшие себя тунгусами. Жили они, в сущности, по тому же календарю, что и сегодня. Хозяйственный цикл состоял из определенных занятий. В январе-феврале — зимнее пастбище, в марте-апреле — перекочевка на места отела.
В июне — “охота во время комара” (олень прячет голову от гнуса в воду, ничего не видит и становится беспомощным). В сентябре — “поколка диких оленей на речной переправе” (тысячные стада переплывали реку — и их кололи с лодки пиками, заготавливая мясо на зиму).

Сначала эвенки ездили верхом, потом — на нартах. Караван вьючных оленей обычно вела женщина-мать, второй олень вез люльку с малышом, уравновешенную вьючным ящиком с посудой и утварью; третьим шел олень с годовалым ребенком, потом — с одеждой, постельными принадлежностями. Каждый олень имел свою функцию, последний тащил шест от чума. Все олени связаны. Суть оленеводства не меняется: нужно кочевать, менять пастбища, иначе земля станет бесплодной.

Традиция обеспечивала сохранность жизни. Каждый предмет имел свой смысл и назначение — этому учили детей. “Ноори” — железный крюк на посохе. “Дьукаайа” — палки вокруг дымокура, чтобы олени не наступали на огонь. “Хорей” — шест для управления оленями, длинная кожаная веревка для связывания в один вьюк мешков, мягкая подушка на седле, налобник, затылочный ремешок — десятки слов, вся вьючная упряжь оленя сохранила эвенкийские названия.

Олень использовался во всех случаях жизни. Мясо съедали кочующие семьи и родственники. Из крови, ливера, желудка и кишечника приготавливали традиционные блюда. Панты и костный мозг считались настоящим деликатесом. Оленье молоко помогало при расстройстве желудка. Из оленьих внутренностей получалась вкуснейшая похлебка. Из костей варился холодец. Шкуры с ног до головы шли на постели, дохи, одеяла, штаны, унты, вьючные сумки, из оленьих ушек и лобиков шили коврики. Подшейный волос шел на вышивку, шерсть — для набивки седел, рога — на ручки ножей. Голову добытого лося или дикого оленя обязательно привозили домой и клали на почетное место, обратив мордой к огню. Охотник ставил на печь или костер сковороду, раскаливал, бросал в огонь жир, дымом окуривая голову оленя, говорил: “Пошли еще такого”.

По лопаточной кости гадали о промысле и грядущей судьбе. Ни одно таинство не обходилось без оленя. “Мать-зверь” якутского шамана — голубопестрый бык, а тунгусского — дикий пятнистый олень. Его рисовали кровью на поверхности бубна и называли “юерюн кыыла” — зверь шаманского духа, который приходил к шаману перед его смертью.

А белый олень являлся перед рождением ребенка. Все дети рождались в кочевье и проходили кочевую люльку, посасывая вместо соски олений желвак на палочке. Шили специальную детскую одежду: шапку и штаны с бахромой — от комаров. Одежду с колокольчиками — чтобы ребенок не потерялся, и с клапаном для справления нужды — чтобы не снимать каждый раз штаны, не обморозиться.

Специфика Севера. В кочевье все это было отработано. “Я, конечно, — смеется заведующий музеем, — не большой специалист в этом деле, самые большие специалисты — бабушки, которые все проверили на опыте”.

В 1934 году возникла Оленекская культбаза — опорный пункт социалистического переустройства жизни. У истоков стоял член Комитета Севера при ВЦИК РСФСР, зимовщик, исследователь И.М.Суслов. Весь долгий путь от Вилюйска (почти месяц) чертил маршрутную карту с детальной барометрической нивелировкой, превратив свою оленью нарту в походный чертежный стол. Ночевали в тогдашнем Оленьке — трех избушках с окнами из льдин и без крыши. Бревна для строительства культбазы перевозили на плотах во время весеннего паводка — трудное и опасное занятие — реки порожисты, течения стремительны и сильны, русла извилисты. Только опытный флотоводец добирался без потерь. Смельчака подхватывали работники культбазы и с криками “ура” подбрасывали в воздух.

За рекордно короткий срок построили Дом туземца, электростанцию, больницу, пекарню, баню, школу, метеостанцию… Жить бы да жить, но обострилась классовая борьба в колхозах имени Кирова, Чкалова и Папанина. В 1939 году добрались до таежно-тундровой зоны. В далекой Жилинде обнаружили… шпионскую организацию. Оленеводы и охотники-стахановцы сгинули в лагерях ГУЛАГа. В вечной мерзлоте сохранилась телеграмма в обком партии: “Да здравствует любимый вождь, друг и учитель всех народов!”.

Еще рассказчики местности вспоминают, что когда-то, до самолетов, существовала оленья почта. Специальное постановление Совмина: 42 кг на нарту! Строго: без остановки! Десять раз в месяц. На стоянках, наподобие ямских, меняли упряжки. Для почты использовали 10 тысяч оленей. Это была целая оленья эпопея.

А затем началась алмазная, для нее тоже понадобились каюры-проводники.

 

 

Попыхивая трубкой…

 

В городе Мирном, столице алмазного края, якутских лиц мало.

Дыра дырой. Вечная наша бестолковщина. Рядом с аэропортом — бараки, облупленные дома… Встретили кое-как, полуустроили, бросили — все закрыто, поесть негде. Образ родной страны: парни с пивными бутылками, окурки и прочее.

С другой стороны — зеркальный, сияющий мир алмазодобытчиков: школа с углубленным изучением английского, похожая на театр (для детей промышленников), новая церковь с богатыми фресками, блестит, сияет золотыми куполами, отмаливая грехи. Через дорогу — социально-реабилитационный центр для бедных детей, облупленный, но внутри тепло — что-то и этим деткам перепадает. В центре
Мирного — тротуары, балюстрады, скамейки. Магазины: “Бриллиант”, “Алмазы Севера”. Внешний вид магазина, аптеки кажется богатым, но внутри скудно. Хороши только банки, инвестиционные компании, куда ведут лестницы, покрытые ковровыми дорожками. На центральной площади — здание администрации (но не она тут главная), телебашня, сине-голубая гостиница “Зарница”. Надпись на транспаранте: “Мы чтим историю и традиции первых поколений алмазодобытчиков”.

Но это все обертки, фантики. А вот сердцевина, тайная тайных: компания “АЛРОСА”. Четырехпалубный океанский корабль, внутри — мрамор, стекло, кожа, зелень, фонтаны. Ультрасовременно. Первого вице-президента “АЛРОСА” не было, секретарь снисходительно передала по трубке охране: “Пропустите этого академика…”, и мне, уже в приемной: “Подождите, не знаю, примет ли”.

Пока ждал, внизу, в холле, подсела старая якутка: “Вы Дойникова ждете? Я тоже”. Слово за слово, начала высказываться старшая сепаратистка, пятьдесят лет проработавшая на производстве и ничего-ничего не получившая: “Обдирают, за людей не считают. Себе только, жены обвешались бриллиантами. А Дойников ничего мужик, умный очень. Он из Нюренги, отец был геолог, а он сызмальства — с алмазами. Крутой мужик. Но один, что он может, его оберегать надо”.

Первого вице-президента “АЛРОСА”, депутата Законодательного собрания республики, зампредседателя Комитета по делам малочисленных народов Юрия Андреевича Дойникова в Оленьке хвалили. Говорили, много делает для людей. К сожалению, не застал на месте, переговорили только по телефону. А с другими — в зеркальном, сияющем “АЛРОСА” вроде и разговаривать было не о чем.

Вернулся назад, в золотом храме раздавался красивый колокольный звон, и внутри хор пел сладко, ангельскими голосами.

Зашел в историко-производственный музей акционерной компании. Старые фотографии, вещи. Палаточный быт… История открытия “огнистых камней”, как называли алмазы в преданиях и легендах, начинается в СССР в тридцатые годы. В 1937 году геолог А.Буров находит алмаз на Енисейском кряже. Среди открывателей месторождений — вилюйский учитель, ленинградский геолог. Обычные люди, красивые, молодые (на одной из фотографий — задорное лицо женщины в шляпе, с папиросой). 13 июля 1955 года они открыли трубку “Мир” в районе р. Ирелях и отправили телеграмму: “Закурили трубку мира зпт табак хороший тчк Авдеенко Елагина Хабардин”. Осталось в истории: палаточный городок, разведочная канава, первая обогатительная фабрика. В газете “Советские алмазы” полувековой давности печатали призывы: “Увеличим добычу в двадцать раз!”.

На призывы откликалась местная молодежь (когда нужно было, ее звали строить алмазную промышленность). И строили, да не только промышленность, свою жизнь: на фотографиях — первая свадьба Мирного, первая рабочая столовая, первая улица, плакат: “Мирный — это навсегда”. Открытые разработки: три километра в длину, полкилометра в глубину. Трубка “Мир” — какая-то страшная, закручивающаяся, дьявольская, будто не людьми вырытая в вечной мерзлоте.

Сколько сил, человеческих и нечеловеческих, затрачивается на эти прекрасные камешки.

 

Были еще разговоры. Один — с директором ведомственного музея Надеждой Алексеевой. Современная такая, бойкая якутка, все понимает. Да, говорит, опасность, что промышленность погубит малочисленные народы, есть, но что сделаешь, мы ведь живем за счет добычи, шестьдесят процентов поступлений из региона в бюджет РФ и восемьдесят в местный — от “АЛРОСА”. Вы не думайте, они признают вину перед экологией, населением. Поэтому помогают строить школы, больницы, завезли в скотоводческие фермы с Аляски овцебыков, в районе Мирного заповедник есть, туда будут свозиться образцы всех животных северной фауны (это что же, оставшихся в живых после промышленного освоения? — думаю я). А в Анабарском районе, продолжает Надежда Алексеева, поддерживают даже далекие от прииска села, инфраструктуру помогают создавать в Сыскылах и Кюринг-Хая.

А есть ли у пришедших понимание перспективы оленеводства, культуры этноса? “Нет, — признается моя собеседница, — этого нет. Но человечество еще не придумало, как развивать цивилизацию, сохраняя местные малые этносы”. Интересный, если подумать, разговор. Получается, что этнос в лице образованного своего представителя говорит: да, нас уничтожают, но по-другому ведь невозможно.

Другой разговор был в Москве, тоже не с акционером, не с промышленником (им эта тема, похоже, неинтересна), а с главным летописцем алмазной промышленности Павлом Петровичем Вечериным. Говорил он как бы от имени компании, выражая, судя по всему, распространенную точку зрения производственников. Сейчас компания, сказал он, полностью обновилась, пришли новые люди, финансисты. Они быстро разберутся, конечно, вздохнул он (сам он был из другой генерации). А что вы хотите? У них свои задачи, но они помогают и таким районам, как Оленек, где производства нет. Там ни приисков, ни ГОКов. “Что это?” — “Горно-обогатительные комбинаты, основа компании. В Оленьке ГОКа нет. Есть много рассыпных месторождений, но они все бедные. Перспективы? Не знаю, — откровенно признался Павел Петрович. — Мы даже не ведем исследования. То, что было сверху, нашли, а лезть внутрь нет желания”.

Может, это ценности у нас такие: брать то, что на поверхности, что поблескивает?

 

 

Пришел дровосек

 

В старину у эвенков многодетность была престижной — новый член семьи укреплял корень рода, говорит еще одна рассказчица местности, жительница Оленька Мария Онисимова. Беременную женщину было принято оберегать. В семье никогда прямо не упоминалось о ее состоянии, говорили: “К нам скоро пожалует Айыысыт” (имя богини чадородия). Беременную нельзя было пугать внезапным шумом, огорчать, ругать за какую-нибудь оплошность. Женщина должна была тепло одеваться, в особенности беречь от холода голову.

В старину эвенкийские женщины рожали более двадцати раз, с 15 до 52—54 лет. Женщина рожала, повиснув подмышками на перекладине. В жилище соблюдалась полная тишина. Эвенкийские женщины рожали молча, кричать и стонать считалось грехом, это могло оскорбить богиню чадородия. Когда рождался младенец, не говорили, что родился мальчик или девочка, а возвещали — “пришел дровосек”, “пришла кипятильщица чая”.

Кочевые эвенкийки обычно рожали легко, не более полутора-двух часов, новорожденный весил около двух с половиной килограммов. Новорожденного именовали “кысыл ого” — “красный ребенок”, или ревушка. Имя больного человека или злого не присваивали. В семью, где дети вымирали, приглашали шамана — чтобы он построил гнездо и спрятал в нем душу ребенка.

Новорожденному дарили оленя, которого называли по имени младенца. Грудным молоком кормили до двух-трех лет, а с шести-семи дети были, можно сказать, уже взрослыми. Каждый имел собственного верхового оленя. С этого возраста девочку учили расщеплять сухожилия на тонкие пряди, сучить нитки, шить. Девочка должна была уметь очищать оленью шкуру от волос, скоблить, мять, научиться, как хозяйка, разделывать дичь и готовить. Мальчики этого возраста вместе со взрослыми пасли стадо, ходили на лыжах, учились премудростям добычи зверя. К десяти годам мальчишка должен был стать самостоятельным охотником.

 

 

Одинокие герои Срединной земли

 

У славян есть знаменитая “Повесть временных лет”, у народа саха — героический эпос “Олонхо”. А у эвенков — свой эпос, “Оленекская Хосунная эпопея”, как назвал их древние сказания историк Г.В.Ксенофонтов. Он записал их в 20-е годы прошлого века в устье Оленька, низовьях Лены и верховьях Нижней Тунгуски со слов местных жителей. А те слышали их от отцов и дедов. По словам Ксенофонтова, повествование напоминает гомеровскую “Илиаду”. У эвенкийской эпопеи и греческой и впрямь немало общего. Сходный сюжет: подобно Ахиллесу и Гектору, борются между собой два героя. Слабый бежит, сильный гонится и, догнав противника, повергает его. Знаменитая ахиллесова “пята” в Оленекской эпопее — признак поверженного воина, получившего рану в заднюю часть ноги, у щиколотки. Стремительное бегство побеждаемого там и тут объясняется его безоружностью в критический момент. Там и тут в лагере побежденного обнаруживается предатель. Там и тут отчетливо выступает мотив кровожадности, мести, похищения женщины (в хосунском эпосе есть своя “прекрасная Елена”)…

Эвенкийский эпос суров, но осмыслен. В нем нет измывательства над природой. Люди берут ровно столько, сколько им нужно, не больше. А если ведут себя с природой не по-божески, заканчивается это плохо. В одном из сказаний предводитель перекочевавшего на Оленек племени “маят” (самоедов) для развлечения ловил диких оленей, сдирал с живых кожу и смотрел, как они бегут. Дух тайги и охоты отвернулся от этих людей, дикие олени пропали. Маяты отправились к своим амбарам с мясом, но с амбарами произошло что-то невероятное: они стали убегать от людей. Это было наказание, посланное рассердившимся божеством за жестокое обращение с оленем. Маяты, бывшие многочисленными, исчезли, остались только стоянки да двузубые стрелы в стволах деревьев.

Сказки, как известно, произрастают из действительности. Наша экспедиция проходила как раз в тех местах в окрестностях урочища Туманнаах-тюбэтэ около села Оленек, где, согласно преданиям, жил главный герой хосунской эпопеи, прародитель Юрэн Хосун. Если вам когда-нибудь посчастливится попасть в эти края, поднимитесь на гору, что носит его имя. Поблизости от нее протекает речушка, на склоне — разрушенный арангас, захоронение на столбах, которому людская молва отводит роль последнего земного пристанища героя-богатыря (картинка похожа на хрустальный ларец из русской сказки про спящую царевну).

В этой долине берут начало легенды о богатырях. А если, двигаясь по реке, обогнуть мыс, откроется чудо природы — каменные скалы в форме причудливых фигур, изваянных ветром, солнцем и водой. Неповторимая, сказочная красота…

 

 

ГЭС имени затопленного народа

 

Зачем я записываю легенды? А затем, что история может закончиться в один момент. Есть тревожные основания.

Алексей Тарасов, журналист из Красноярска, рассказал об “Угрюм-проекте”, напрямую касающемся эвенков. В советское время проект назывался Туруханская ГЭС, возводить ее собирались в низовьях Нижней Тунгуски, на 120-м километре от устья. Последствия могли быть столь катастрофичными, что власти Красноярского края и существовавшего в то время Эвенкийского национального автономного округа (граничащего с Оленекским районом) сумели добиться его отмены. Теперь проект строительства Эвенкийской гидроэлектростанции обсуждается снова. Она задумана как самая мощная в стране. Водохранилище протяженностью 1200 км, площадь затопления превысит 8,5 тыс. кв. км, потребуется выселить 8 тысяч человек, включая население Туры — центра бывшего Эвенкийского автономного округа. Фактически это идея затопления Эвенкии. Если знаменитую Угрюм-реку перегородят, эвенки и другие народы Севера, неотделимые от его хрупкой природы, погибнут вместе с ней. В окрестностях нет спроса на энергию предполагаемой ГЭС. Говорят, будто она позволит ликвидировать дефицит электроэнергии в Европейской части России. Но со стоимостью строительства ЛЭП, с потерями при переброске энергии проект будет выглядеть так, будто Угрюм-реку перегораживают не бетоном, а чистым золотом. Переброска такого количества энергии в Европу, либо в Китай (рассматриваются и такие варианты) выглядит очередной утопией.

Действительность же такова. По данным Управления по защите природных ресурсов Минприроды РФ, новое мертвое море в Эвенкии окажет губительное воздействие на мерзлотные ландшафты не только зоны затопления, но обширной смежной территории (на которой находится и Оленек). Под ложем реки — громадные объемы крепких подземных рассолов, сдерживаемых мерзлотными породами. Они будут разрушены. Мерзлота растает, подземные рассолы поднимутся, все живое в Нижней Тунгуске и Енисее, в который она впадает, погибнет. Не исключено, что произойдет и разгерметизация трех камер ядерных подземных взрывов, произведенных в пойме Нижней Тунгуски. Радиоактивные продукты тоже выйдут наружу.

Это не говоря о гниющем под водой лесе, неизбежном изменении климата, массовом затоплении пастбищ, гибели оленей. Суммы ущерба от затопляемых месторождений полезных ископаемых сравнимы с затратами на возведение ГЭС. Что же касается издавна населяющих этот край людей, то их вытеснение из экологической ниши, изменение в рационе питания, характере и режиме труда будут означать, по сути, программу угасания народа, от которого останется только имя в названии погубившей его ГЭС.

Одна надежда на людей, готовых противостоять дикому проекту.

 

 

Часть третья

 

Школа кочевья

 

Над печными трубами стоят дымы — будто снежные деревья растут. Мы прошли очищение перед дорогой у местного божка — Чачышкана. Он представляет собой трехметровую человеческую фигуру с широко расставленными ногами. Отправляясь в дорогу, человек должен три раза пройти между ног Чачышкана по ходу солнца, потом проход закрывается — чтобы нечистая сила не потащилась за тобой.

Мы закрыли дорогу злым духам, а потом зажгли огонь и угостили добрых — лепешкой, кусочком оленьего мяса, чаем. Церемония, правда, происходила в школьном музее в Харыялахе, но само действие было всерьез. И дорога наша — всерьез.

Доехали до дома нашей знакомой, заведующей кочевой школой Клары Васильевны Кирилловой, ее муж, бригадир оленеводов, вместе с мужчинами уже налаживали транспорт, укладывали снаряжение. Дорога не близкая, и надо продумать все до мелочей. Отправлялись мы, человек пятнадцать, с детьми, в кочевье на нескольких “Буранах”, к которым прицеплены подобия железных корыт — транспорт, прямо скажем, непривычный. После нескольких часов езды нас должны были ждать оленьи нарты, потом предполагалось ехать верхом — путешествие обещало быть впечатляющим.

Забрали детей и собак-лаек, которых кличут тут не Дружок и Шарик, а Наперсток, Рукавицы — названиями вещей, словом. Здешняя лайка — длинношерстая, короткие ноги, коротенький носик, пуговицы-глаза — очень умная. Несколько дней может сторожить стадо без пастуха. Мясо не тронет.

Укладывают вещи, накрывают брезентом, затягивают веревками, оставляя место для сидения. Мы экипируемся по-эвенкийски. Облачаемся в комбинезон, стягивая штаны ремнями и веревками, сверху натягиваем “мексе” — меховую доху, составляющую одно целое с варежками, надеваем “кенча” — вставки в меховую обувь, торбаса, солнцезащитные очки — снаряжение как будто для космонавта или водолаза.

Все это — шкуры, нарты, собаки — напоминает мне рассказы Джека Лондона. Собаки воют, волнуются. В дорогу!

 

 

Как меня ехали

 

Мы скатываемся с горки, проносимся по замерзшей реке и вгрызаемся в пространство лесотундровой зоны, прокладывая след среди сопок и лиственниц, подпрыгивая по сучкам и кочкам, вот теперь, после нескольких часов езды, я, кажется, начинаю понимать, что означает здешняя присказка “лежу”. Корыто, в которое меня уложили, трясло страшно, всю душу вытряхивало. Было не до красот природы. Я ворочался в нем на звериной шкуре, притулившись к вещевому мешку и пытаясь приспособиться к своему новому положению. Сидеть, с риском сдвинуть шейные позвонки, было невмоготу, а лежать, вытянувшись в полный рост, не хватало места. Поэтому я выбрал среднее положение — лег на спину, поджав ноги и ухватившись руками за железные прутья, что, как потом выяснилось, было неправильно — на полном ходу ненароком сучок может зашибить руку.

Но в целом я как-то приспособился к нашему каравану, продвигавшемуся с ревом среди заповедной тишины, меж стволов, которые не попадали в поле зрения — только верхушки лиственниц со множеством желтых, похожих на ягоды шишек, брызги белого снега и синева неба — вот все, что я мог видеть из моего положения. Меня ехали, везли, перемещали в неторопливом пространстве и времени, а я лежал-забывался, лежал-думал-рефлексировал.

А варежку-то разевать не стоило. Мое железное корыто отцепилось от снегохода и осталось лежать на снегу, а лихой водитель на эвенкийском транспорте стремительно удалялся от меня в неизвестном направлении. “Эй! — заорал я. — Эгей!”. Но его и след простыл. Наше корыто — замыкающее. Если мой буранный водитель не обернется (а чего ему оборачиваться?), только к вечеру, значит, когда прибудут на место, заметят пропажу академика…

К счастью, спустя некоторое время из белой чащи послышалось тарахтенье — молодой директор Харыялахской школы возвращался за пропажей.

Теперь нас поставили впереди всего каравана — чтобы не выпадали из поля зрения. Второй “Буран” вел семиклассник. За ним — четвероклассница…

 

 

Мой дом, моя школа

 

База (отсюда только начинается настоящее кочевье) — это несколько низеньких деревянных домиков с железными печками и шкурами, брошенными на крыши. Лучше всего обустроен домик типа якутского балагана в форме усеченной пирамиды. Вошли. “Вот, — сказала Клара Васильевна, — мой дом, моя школа”.

Посередине — черная железная печка, лавки, стол, доска с мелом. На стене — географический атлас, таблица умножения, алфавит… Школа как школа, учиться можно. Висит крупная фотография Доры — самой сильной в Якутии шаманки-удаганки.

Печь натоплена, тепло. Приехавшие с нами ученики кочевой школы в оленеводстве не новички. Внук Клары Васильевны, четвероклассник Эдмунд, как мы помним, участвовал в скачках на верховых оленях и занял среди подростков первое место, а Кирилл, на нартах, второе. Так что здесь люди серьезные, говорит Бугаев.

Поели с дороги, выпили чаю (я три кружки). Чай и тепло клонили в сон. Но никто не спал. Через проем двери было видно, как шестилетний Егор натягивал тетиву лука, метился в цель. Ребята в доме, воткнув в уши наушники плееров, слушали музыку. Девочка помогала Кларе Васильевне по хозяйству. Взрослые кололи лед, рубили дрова, и дети с ними.

 

 

Уточнение модели

 

Создатель кочевой эвенкийской школы Клара Васильевна — якутка, приехала, рассказывает, сюда из Нюрбы, пошла в школу работать. Работала пионервожатой, воспитателем, организатором, директором — “всеми перебывала, кроме уборщицы”. Ну, тут приходится и уборщицей.

С чего началась кочевая школа? Сначала прочитала где-то об этом и подумала… А раз подумала, надо делать. Проект написала, методику. В 90-м году в Вилюйске проводили семинар для директоров школ по демократизации управления, она была тогда школьным директором. Рассказала о своем проекте. “Народ хорошо воспринял?” — “Не очень. Из северного улуса были только мы, а все остальные — из центральных районов, там гимназии, лицеи…”.

Да, им кочевая школа была ни к чему. Казалось, кроме нее, никому не надо было.

“Мы вернулись и сами начали работать. Никаких указаний от министерства, районо не было. Тихо так работали десять лет. Нигде не отчитывались, про нас не знали”.

Кочующий вместе с нами зампредседателя главы сельской администрации из Харыялаха Вячеслав Васильевич Николаев напоминает: в советские времена интернат был, потом развалили. Куда детей девать? Вот, это просто выход из положения — кочевая школа.

Может, и так, соглашается Клара Васильевна, но видно, что об этой школе у нее есть и другие соображения. “Главное, — говорит она, — родители не хотели оставлять детей в деревне”.

Странно, в нашей русской деревне наоборот. Да и в якутской нередко тоже семьи всеми силами стараются, чтобы дети вырвались из деревни, потому что перспективы там нет. “А чего хотели родители?” — спрашиваю у Клары Васильевны. Некоторые, отвечает, хотели, чтобы дети после школы остались в стаде. Другие — чтобы в деревне.

“Вот у нас двое, — подхватывает замглавы местной администрации, — поступили по результатам ЕГЭ в институт, потом бросили и вернулись в стадо. В городе оказались не в своей тарелке. Другой случай: семья всю жизнь кочует, у нее дома нет в деревне. Даже если бы хотели там жить, — нет работы, жилья. Правда, ссуду правительство дает. Но как подумаешь, сколько справок собрать придется, да и при такой низкой зарплате, как потом расплачиваться?”. Вот дочке Клары Васильевны как молодому специалисту-ветеринару предлагали ссуду на покупку квартиры, но сто пятьдесят тысяч рублей она должна была сама внести. А откуда она возьмет?

У Клары Васильевны все дети кочуют: сын с восьми лет, дочь, внуки…

“Так вот, в кочевье, десять лет тихо и работали, — продолжает Клара Васильевна. — И в процессе кочевки создавали школу, которой не то что в номенклатуре учебных заведений — даже в мыслях ни у кого не было. Первую-вторую четверть учились в деревенской школе, с третьей — начинали перемещаться”. — “Почему так?” — “Оленеводы в это время из тундры шли. И мы с ними. Тут, где мы с вами сейчас, — зимняя база. Тут живем с декабря по март. Вообще-то, мы должны были бы уже кочевать, вас ждали. Там, в тундре, уже не в домах живем и учимся — в палатках”.

Я подвигаюсь ближе к печке. Тут, в ветхом деревянном жилище, она — главный источник жизни и учения. Маленькое солнце, вокруг которого все вертится — дети, родители, учителя, пастухи. Собаки даже заглядывают в проем двери, тянутся ближе к печке. Уходя в кочевье дальше, вместе с вещами и палаткой берут с собой это маленькое солнце, и дрова, чтобы зажечь его. Трудно даже представить себе эту жизнь…

“В общем, вы — вроде учителя малокомплектной школы?” — уточняю я положение в этом мироздании, занимаемое Кларой Васильевной. “Да, дети разного возраста, во время урока одни ждут, пока я объясняю другим. Поэтому у нас нет перемен”. — “Но режим дня есть?” — “Ага, есть. Зимой темно, холодно. Днем света нет. Движок только вечером работает. Поэтому дети в девять-десять часов встают, помогают по дому, потом оленеводы в стадо идут, в это время мы учимся. В пять-шесть возвращаются, и мы заканчиваем”. — “Когда родители приходят из стада, дети тоже им помогают?” — “Конечно. Но обычно домашнюю работу заканчивают до обеда”, — говорит она, возвращая словам “домашняя работа” не учебный, а житейский смысл: таскать дрова, колоть лед, убирать, готовить — вот их домашняя работа.

Спрашиваю детей, что они думают про кочевую школу. Семиклассница Милена говорит, что тут лучше учиться, чем в поселке. А Жене из десятого больше в деревне нравится, “там развлечений много”. “А по подружкам в поселке не скучаешь?” — спрашиваю Милену. Та пожимает плечами. “Ничего, — говорит Клара Васильевна, — вернется после второй четверти, пообщается с подружками. Да у нее и тут есть одна”. — “Получается, вы как родственники?” — “А оно так и есть, среди нас много родственников”.

О двух видах образования — школьном и том, что называется, “из жизни”, Клара Васильевна говорит так: “Параллельно идет. Там — уроки, а тут каждый день наблюдают за погодой. Знают, где север, где юг — практическая география”.

Школьный учитель, становясь кочевым, тоже меняет угол зрения. То, что раньше у него, согласно теориям и инструкциям, в педагогику не входило, начинает втекать. Открываются новые каналы информации, не востребованные в обычной школе. Появляются новые области знания, новые учителя. Учатся у деда, отца, у пастуха: по каким приметам он узнает любую местность, с помощью чего ориентируется; как река течет, какой рельеф, где южная сторона, где северная. Какое время суток. Когда оттепель начнется. Учатся точному жизненному знанию.

И практические результаты налицо. Эти ребята из кочевой школы — успешные ученики. Их достижения не ниже, чем у победителей олимпиад.

Ребята, приехавшие с нами на базу, лежат, кашляют. “Болеют?” — “Не-ет. Они в деревне болеют. А здесь всю зиму никто не болеет”, — говорит учительница, и за время, которое мы находимся в кочевье, я убеждаюсь в справедливости ее слов. Ребята, приехавшие из поселка, за день-два на природе выздоровели — удивительно. “А если серьезное что-то?” — все же спрашиваю я. “Разное случалось. Сейчас, правда, в “Сахателекоме” реконструкция идет — а так, и рация работает, и спутниковый телефон”.

“В советское время, — пояснил Николаев, — была централизованная связь, у каждого оленевода — радиостанция “Карат”, своя частота, позывные. А сейчас за все платить надо, а мы не можем. Вот, — показывает мне, — спутниковый телефон, но он отключен за неуплату”.

Вот так: с одной стороны — космическая связь, Интернет, Аляска, с другой — рация не работает, телефон отключен за неуплату. А если что случится с людьми?

“Просто люди привыкли к этим условиям, — отвечают мне, — и лишних движений не делают — только те, что необходимы. Это мы на готовую базу приехали. А представьте, пастух кочует: пришел вечером — палатку надо поставить, воды натаскать, дров наколоть… Мало остается людей, кто хочет так жить”. — “Да чтобы и жена хотела”, — замечает кто-то.

 

 

Ребенок в обнимку с оленем

 

Пастух подогнал часть стада к базе. Отсюда начнется кочевье в тундру. Важенки отдельно — скоро отел, молодняк отдельно. Я выхожу из дома-школы и смотрю, как ребята забрасывают на сук аркан, тренируются между делом. Паренек трех-четырех лет по имени Зиновий, очень серьезный, наматывает на руку веревку и тоже кидает. Скоро попадать будет. Другие, постарше, уже попадают. И ведь этот Зиновий даже не подозревает, что учится. Играет вроде. Никто не заставляет его кидать аркан — сам хочет. Северные люди вообще не ждут, когда их научат. Они, в основном, смотрят и учатся сами.

Зиновий еще раз кинул аркан и зацепил пенек. Заметим, что даже трехлетних, пятилетних зовут здесь по-взрослому — Егор, Зиновий…

Лыжи воткнуты в снег. Если человек с детства привык к этому образу жизни и другого не знает, то и будет так жить. К тому же дети играют не в куклы, а в то самое, чем живут — аркан, лук… Мальчик натянул тетиву и выпустил стрелу, высоко-высоко в небо. Я попробовал несколько раз и в конце концов тоже выстрелил высоко. Учиться никогда не поздно. Но лучше пораньше. Тогда легко приучаешься. Смотришь, как делают взрослые, и делаешь так же. И никто ни на кого не кричит в этом жизненном процессе обучения, ни взрослые, ни дети. Все ровно, спокойно, по-деловому живут.

 

Мы сидели за столом и рассказывали байки. Я вспомнил своего знакомого, ученого-генерала, занимающегося психологией авиационных и космических катастроф. У него оригинальная точка зрения на данный вопрос. Человеку вообще-то не дано летать в небе, говорит он, поэтому, если тебе все-таки выпало такое, ты должен быть достоин доверия не командира, а Того, кто тебя в небо допустил, — не только профессионально, но духовно, нравственно. Потому что, когда анализируешь катастрофы, выясняется, что у человека было что-то не так именно в этой сфере.

Это и у нас так, подтвердил один из собеседников. Платят мало. Поэтому, чтобы заработать, летчики экономят бензин, набивают в самолет больше народу, чем положено — только бы взлететь. А как взлетят, вздохнут, расслабятся, колбаску нарежут, выпьют — они же военные летчики, что им этот Ан-2. И вертолет через Лену — то же самое: можно набить грузом, сколько хочешь — плати только. Нагрузили под завязку, взлетели, дрожит вертолет, но летит…

Клара Васильевна принесла посмотреть какие-то бумаги. Я махнул рукой — потом. Оказалось, потом не получится, света не будет. Так что приходится знакомиться с документацией, пока светло или пока движок работает.

История открытия кочевой школы-сада “Колокольчик” (по имени здешней речки). Динамика роста: в начале 90-х было два воспитанника, потом стало пять, потом десять. Вот их фотографии, работы, благодарственные письма школе. “За внедрение инноваций”, “За пропаганду этнокультуры своего народа”.

По сути, это одно и то же.

Флаг школы — белый олень прыгает на красное солнце. Эмблема — ребенок в обнимку с оленем.

Среди педагогических задач есть и такая: “приобщить детей к искусству жить в экстремальных условиях”. Ни одна школа страны такую задачу сознательно не ставит, а напрасно. Суровые условия, отдаленность от населенных пунктов — собственно, в таких условиях работает большинство сельских школ России. И не только сельских: опыт кочевой школы используется в Москве при обучении детей-инвалидов. Экстрима в жизни хватает.

Портфолио ученицы 6-го класса кочевой школы Федоровой Милены: “Увлечения: компьютер, спорт, оленеводство. Любимые предметы: геометрия, французский. Образование родителей: среднее”.

Характеристика ученицы: “Программный материал усваивает. Обладает хорошим лексическим запасом, навыками чтения, познавательным интересом. Умеет работать самостоятельно. Немножечко затрудняется по математике, — по-домашнему формулирует учительница. — Говорит разборчиво, может участвовать в дискуссии. Уверена в себе и своих силах. Занимается рукоделием. В прошлом году с семьей участвовала в конгрессе оленеводов мира. Воспитывается в полной многодетной кочевой семье” (это уже я выделил — может быть, самый важный результат работы этой школы).

Попадаются такие документы, каких в других местах не встретишь. Например, “Журнал технической безопасности кочевой школы”:

“Будь очень внимательным при загоне оленей.

Не оставляй в палатках зажженные лампы, свечи.

Во время взлета и посадки вертолета находись от него на расстоянии не менее 50 метров”.

Дети читают журнал и подписываются.

Это одна реальность, другая — в поселке, и они как-то между собой связаны. Две школы, базовая и кочевая, взаимодействуют и сопровождают, как сказано в проекте, “индивидуальную образовательную траекторию учащихся”. У каждого она своя. Я беру лист бумаги, на котором вычерчена Пашина траектория, и двигаюсь ближе к печке. Меня интересует: что же здесь будет делать Паша, выбравшая профиль — дизайн? Может быть, говорит мне Клара Васильевна, останется в стаде, может, в деревне. Будет шить унты, торбаса, варежки, может быть, на продажу. А возможно, по-другому жизнь сложится.

Зачем дизайнеру Паше кочевая школа? Чтобы оставаться с семьей. Чтобы узнать ценности своего народа не понаслышке. И где бы потом Паша ни жила, это с ней останется.

Ульяна Винокурова — ученый, профессор, депутат Госсобрания Республики Саха (Якутия) пишет об Оленьке, о Севере: “Исконная земля становится чужой, платной на каждом шагу. Надо платить за кадастровый учет оленьих пастбищ, за родовые охотоугодья, покупать лицензии на отстрел диких оленей, промысловых зверей. Вертолет давно стал неподъемен для бюджета бригады оленеводов. Традиционные виды хозяйственной деятельности становятся роскошью, недоступной коренным жителям…

Оленекская земля богата алмазами, другими полезными ископаемыми. Но отчисления от разработок в местный бюджет не поступают, нет закона о компенсации. Восемьдесят процентов жилья на этой алмазной земле — ветхие лачужки, отапливаемые низкорослой арктической древесиной. Семьи оленеводов кочуют, имея лишь палатки из брезента — единственный вид их жилья…”.

Кажется, это из другого времени, не о нас. Но это — мы.

И еще ученая-северянка пишет: “Кочевая школа выжила благодаря любви родителей к детям и преданности педагогов высшей цели преемственности”.

 

 

Продать бы самолет…

 

Дети выпускают школьную газету “Бэюкэи”, что означает “олененок дикого оленя”. Детям почему-то больше нравятся дикие, а не домашние. Возможно, потому что они свободны, живут в природе, резвятся и играют, как дети. В этом смысле ученики кочевой школы проживают период своего детства наиболее полно. И хотя живут среди взрослых, заняты взрослым трудом, все равно находят место играм. Скатываются по жердям, приставленным к стене домика, как по детской горке. Заходят в балаган, закрываются и играют там в свои детские игры (оттуда доносится безудержный смех). А потом ребенок выходит из этого детского балагана и идет к взрослым…

Вот эту естественность нельзя терять, перестраивая быт детей и оленеводов, приближая его к “цивилизации”. Кстати, возможно ли это сделать? На этот счет нет никаких сомнений, ходить за примерами далеко не приходится. При первом президенте республики Николаеве неподалеку от Якутска, в пойме Лены, среди самых обыкновенных деревень появился “Ленский край” — суперсовременный, на уровне мировых образцов учебно-тренировочный комплекс. Предназначен он для участников олимпиад, одаренных физиков и математиков, для подготовки интеллектуальной элиты республики. Нельзя ли по аналогии в “алмазной провинции”, как гордо именуют Север, построить что-нибудь такое и для детей оленеводов?

Такие меценаты-подвижники, как Сергей Гутцайт, построивший в Павловске под Петербургом для детей из провинции современную версию Царскосельского лицея, а на голом месте, на реке Свирь, чудо-деревню, заселенную детьми и мастерами, — разумеется, редкость. В основном богатые люди тешатся другими играми, далекими от образования. “Но на следующий год обещают дать кочевой школе “тарелку” для связи, — сказал директор базовой школы из Харыялаха Николай Христофоров. — И на том спасибо. А насчет базы… — Он подумал. — Стационарную не поставишь — место надо менять при кочевье, нужна сборно-разборная”.

Как на Аляске или в Гренландии…

Российские фантазии, думал я, глядя сквозь маленькое, едва не слюдяное оконце кочевого дома с черным, неструганным полом. Спим на полатях. Топим железную печку лиственницей. И вода у нас изо льда. Этот балаган — “для одиноких мужчин”, шутя сказали нам, располагая на ночлег, но вообще-то одиноких людей кочует действительно много.

Сплю на оленьей шкуре в верблюжьем спальнике: сочетание кажется странным, но я вспомнил, что в якутском языке есть слова “тигр” и “верблюд” — отзвуки древней исторической родины якутов.

В “общежитии для одиноких” — обычный мужской треп.

“Я тут самолет думал продать, У-2, остался от геологов, что золото мыли, — рассказывает замглавы сельской администрации. — У них авария случилась в конце 40-х — начале 50-х, вот я и нашел самолет. В Якутске есть клуб, старые самолеты собирает, я предложил ребятам, но сделка не состоялась: от самолета одна рама осталась, а двигатель кто-то утащил. Все знали, что он тут лежал. — В оконце вижу: бегают наперегонки по снегу дети, большие и маленькие. — Этот У-2, оказывается, вообще фанерный самолет, там металла мало, тряпки разные. Еще один У-2, отец говорит, лежит в верховьях, тот-то уж точно целый, я знаю”.

От пропавших самолетов разговор перетекает к наскальным рисункам, которые встречаются на Оленьке, оттуда — к проблемам филологии. Тянется, тянется разговор, а куда спешить — кочевье.

 

Глаза твои черные, шуба твоя теплая

 

Первую ночь я перенес с трудом: в верблюжьем спальнике душно, а вылезешь — дует изо всех щелей (к тому же ушанку на голову надеть не догадался — ночью продуло). В полночь залаяла собака, заревел “Буран” — приехал пастух с маленькой дочкой. Зовут девочку Сайдыына, что означает “развитие”. Ох, уж эти северные психолого-педагогические имена, предугадывающие судьбу. Позднее я узнал, что шестилетняя Сайдыына-развитие заняла четвертое место в гонках на ездовых оленях, опередив десятилетних и двенадцатилетних наездников. Зимой занималась в кочевой школе в подготовительной группе — буквы, числа учила. Так вот, раскрылась дверь, вошли с мороза пастух с дочкой. Девочка молча сама разделась. Отец налил в кружку чая, добавил сухого молока. Девочка взяла, так же молча, столовую ложку и стала пить. Потом отец сделал ей бутерброд с маслом. Собрался было присыпать сверху оставшимся сухим молоком, но тут кто-то не выдержал (за этой ночной картинкой с нар наблюдали “одинокие мужчины”) и произнес вслух: “Повидло возьми”. Отец намазал на хлеб повидло, девочка стала есть. Молча, серьезно. Вела себя совершенно по-взрослому. Только когда отец вышел и его долго не было, начала громко звать: “Егорша, Егорша!”. Отец вернулся — опять замолчала. Потом разделась и легла спать. А я все крутился в полудреме.

Спустя какое-то время, уже глубокой ночью, снова залаяли собаки, загудел мотор, и в балаган вошли несколько мужчин — охотников, как потом выяснилось. Охотники выпили, закурили и стали переругиваться, один в темноте едва не наступил мне на голову — так они долго выпивали, негромко матерились. Потом уехали.

Я подумал: мне это уже в печенках. Табор какой-то. Романтика кочевой жизни сразу выветрилась. Захотелось домой. Потом, немного успокоившись, выбрался из балагана наружу — крупные звезды висели над головой, как диковинные зрелые плоды.

 

Утро в кочевье. Собаки, свернувшись в клубок, лежат на нартах. В доме-школе уже затоплена печь. Муж Клары Васильевны Николай Спиридонович колет дрова, а ребятишки таскают в дом. Девочка постарше моет посуду. Пока готовится завтрак, можно еще раз приглядеться к кочевой школе, благо все в одном месте.

На полке — стопка учебников. Словарь с картинками (сами издали). Оружие, снаряжение, одежда… Эвенкийская одежда — целый мир, сохранившийся до сих пор. В классическом виде верхний костюм эвенков состоял из кафтана, под ним — не сходящегося на груди и подвешенного на шею нагрудника, натазника, ноговиц и унтов, весь этот костюм со вкусом украшался. К кафтану наглухо пришивались рукавицы с разрезом, из оленьего камуса. Одежда мехом наружу называлась “мукмкэ”. Дети до 4—5 лет носили глухие меховые комбинезоны. Специальный пояс с подвесными мешочками, у женщин — для иголок, наперстка, у мужчин — для пуль, пороха, табака и кремня. Нарядная одежда и обувь женщин имела яркие цвета и была расшита бисером, у мужчин — сшита из темных тонких оленьих шкур, или из белых.

Дом, даже вот этот, наш, временный, именуется “дю”, вход — “уркэ”, дыра наверху, дымоход — “сона”, очаг — “оллон”… Вот хорошее слово: “буга” — мир, вселенная. “Поэтому, — говорит мой друг Бугаев, — эвенки считают меня своим”.

Пришли ученики заниматься: Аннушка из третьего класса, Эдмонд из четвертого, Кирилл и Милена из седьмого. “А Сеня и Женя, наверное, за оленями поехали”.

В доме-школе тепло, светло, убрано стараниями детей и учительницы-хозяйки Клары Васильевны. Теперь можно и урок начать (хотя, если подумать, он давно начался, идет, как жизнь, не переставая). Учеников, когда те сидят за партами (их тут совсем немного), Клара Васильевна называет строго, по фамилиям (чтобы отделить учебу от быта, все же школа): Кириллов, Колодезников… “Сначала вспомним слова, которые учили в прошлом году”, — говорит она, имея в виду слова на родном языке. Дети вспоминают: “Мы живем в тайге…”, “Олень-олень, глаза твои черные, шуба твоя теплая…”.

На первом фольклорном фестивале по эвенкийскому языку эти ребята заняли второе место. “У них, — поясняет Бугаев, — сложность в том, что учительница — не эвенкийка, сама изучает язык и их учит. В Оленьке всего одна учительница — носительница родного языка, ее специально выписали из другого района”.

Сам я общаюсь с ребятами через Бугаева (говорить по-русски они стесняются). Поинтересовался у одной девочки: когда возвращаешься в поселок, не отстаешь от ребят в классе? Нет, говорит. Спросил у мальчика: а есть что-нибудь такое, чему ты можешь научить ребят из поселка? Есть, говорит, силки ставить, например. Учительница добавила: “Кирилл хорошо играет в шашки, чемпион школы, может других учить”. — “А тут играет?” — “Да, вон, видите?” — показывает учительница на шашечный стол, который во время урока превращается в парту.

Тут я задал детям коронный вопрос, тот, который задаю и в сельских школах, и в городских: ребята, а какую бы школу вы хотели? Они начинают мечтать: о школе без отметок, без домашних заданий, у кого нет компьютеров — о компьютерах, о бассейне, тренажерном зале… Так вот, эти кочующие дети, у которых ничего такого не было, знаете что ответили? Девочка сказала за всех: “В школе, где есть олени”.

Нет, конечно, им хочется видео, DVD, всего такого. Но прежде всего — чтобы олени были.

 

 

Уроки предков

 

Милена из Оленька однажды сама добралась до лагеря под Якутском. Туда должна была приехать японская киноартистка, и Милена специально поехала — автограф взять. Из предметов ей нравятся — французский, химия, биология. Эдмунду — математика, Паше Лгановой — география. “Она, — рассказывает Клара Васильевна, — даже самостоятельно кроссворд составила, географический: разложила на полу географические карты и составила”.

Эдмунд в школьной олимпиаде по якутскому языку был третьим, по математике — вторым, по русскому — первым. Милена заняла призовые места по всем предметам. А на районной? — спросил я учительницу. “А когда районная проходила, — ответила она, — мы уже здесь жили”.

Здесь решаются главные задачки, повышенной сложности, “со звездочкой”. Как маленькому человечку не согнуться, не замерзнуть, вырасти человеком? А кем уж он станет, другой вопрос. Ничто не предопределено. Если способности есть и учитель рядом — все получится.

Милена вот печатается в газетах. О чем пишет? Сейчас написала, рассказывает учительница, как ухаживать за оленятами. Ее заметки со второго класса печатают, вместе с фотографиями — готовый корреспондент. Бывают, правда, недоразумения. Однажды в редакции подготовили материал к печати, но тайгу не знали, так Милену отредактировали — чепуха получилась.

А сестра Марианна занимается топонимикой.

Паша Лганова с мамой провели исследование и выяснили, сколько названий у оленей по-эвенкийски: вьючные, ездовые, передовые, вспомогательные, обученные, малообученные… Есть, например, олень, которого третьим запрягают, олень, у которого от рождения рога не растут, верховой олень, на нем едет человек, и олень, на которого грузится стол, олень, везущий жилище или печь, — у всех свои названия. Мир олений…

Дети и взрослые, когда кочуют, ведут “бортовой журнал” — с описанием мест, что увидели.

“А сейчас “урок предков” начинается”, — предупредила меня учительница: дети будут заниматься с ездовыми оленями. Их заарканят, поймают и поедут на них в основное стадо.

Мы вышли из балагана и стали смотреть, как идет “урок предков”. Вел его Николай Спиридонович. Очень спокойный, надежный, положительный мужчина, один из опытнейших оленеводов. Человек известный, в свое время избирался в депутаты Верховного Совета, кавалер орденов. Впрочем, тут это не так важно, в тайге с человека все внешнее сходит и остается главное. Вот, например, эта школа кочевая бригадиру оленеводов Кириллову только в нагрузку, а он зачем-то ее тянет.

Непростое дело — заарканить оленя, некоторые сильно упираются. У одного из питомцев на шее висит дубина, это чтобы не ушел далеко — шустрый. Как у людей, у разных оленей разный характер. Одного даже опытному Николаю Спиридоновичу надо изловчиться, чтобы поймать арканом. А другие сами подошли.

Вот рог отвалился. Начинает расти новый. Действительно — урок. Практическое занятие, незаметно переходящее в работу. Дети в ней непосредственно участвуют, а когда работа заканчивается, продолжают совершенствоваться. Вон Эдмунд вернулся от оленей и снова набрасывает на пень аркан. Подготовка, жизнь, дело, снова учеба-подготовка — принцип непрерывного, последовательного сочетания учения и жизни.

 

Едем в основное стадо, откочевавшее к тундре. На этот раз едем не в железном корыте, а на нартах, в упряжках. В каждой — шесть оленей. Впереди бегут двое, тянут нарты, в которых сидит оленевод, управляя длинным шестом; сзади к нартам привязана пара, которая тянет груз (в данном случае нас с Геннадием Петровичем Решетниковым), а нам в затылок дышат еще двое, замыкающие. Несколько таких упряжек бегут друг за другом.

Вначале ехали по лесу, медленно пробираясь среди деревьев. Николай Спиридонович делал знак посохом, предупреждал в трудных местах, чтобы не задело сучком. Потом вышли на реку, и олени побежали живей. Только поскрипывают нарты да позванивают колокольчики — птица-тройка в северном варианте. Удовольствие продолжается недолго. Снова входим в чащу и медленно переползаем через сваленные деревья. Порой вынуждены остановиться, наш каюр убирает завалы, очищая дорогу, иногда сучок попадает в полозья или боковину нарт, вытаскиваем и едем дальше, в белизну и синеву.

Так, неторопливо, добрались до места, где, по словам оленеводов, вчера находилось стадо. Сегодня его уже нет — разбежалось за ночь. Пока пастухи собирали оленей, мы с моими спутниками делились впечатлениями: на лесных колдобинах нарты не лучше железного корыта. Еще больше трясет! По гладкой реке — прекрасно, но где ее взять на всем пути продвижения? Женя, ученик кочевой школы, оказался разговорчивым, что-то рассказывал по дороге, предупреждал: сейчас будет вверх, сейчас вниз. Когда, говорит, я был маленьким, все время полозья нарт ломал, быстро ездил, лихачом, “оленьим рокером” был. Интересный парень.

Пастухи ушли собирать стадо. Тихо, голосов не слышно. Люди будто растворились в белом безмолвии. “До ночи могут искать”, — объясняет замглавы сельской администрации Вячеслав Васильевич. “Смотрите!” — вдруг кто-то показывает на гору. Оттуда течет стадо — оленья река. Эти дети умеют в ней плавать, ловко пользуясь посохом, как веслом. Опираясь на посох, парнишка может запрыгнуть оленю на спину, спрыгнуть, управлять животным (если ребенок умеет это делать — что ему уроки физкультуры?).

На ветку дерева ребята повесили мешочек с солью, и олени потянулись за лакомством. Снег, солнце, тайга… Пастухи собрали стадо, и мы поехали дальше.

На обратном пути остановились и попили из горного ручья. Заехали в охотничий домик отца Николаева на берегу реки. Из сугроба торчит голова дикого оленя с огромными ветвистыми рогами. На дереве — объеденные вороном соболиные тушки. Прекрасное место, замечает замглавы, — охота, рыбалка… Хариус, линек, сиг, а если подняться повыше — таймень.

Поблизости тайга резко заканчивается, за перевалом — тундра.

Летишь на вертушке — сопки, сопки, и вдруг — тундра. Охотники-полуночники (те, что мне в темноте чуть на голову не наступили) приехали из тундры, охотились на дикаря. В зимнее время он в лес заходит — зимой в тундре холодно, и олень не может пробить ледяную корку, добыть ягель. А летом в тундре ему раздолье...

Испокон веков существует дорога эта, по которой едем. На том берегу реки — могилы предков. “Удивляюсь, — говорит Николаев, — как старики по местности ориентируются? Они же не изучали географию”. — “Изучали, только не по книжке”, — отвечает Бугаев.

 

Дети участвуют и в разделке оленьих туш. Процедура не из приятных, но что поделаешь? В кочевье это тоже вид образования, часть повседневности. Образование всю жизнь, от рождения до смерти — в кочевой школе эта формула наполнена абсолютно конкретным смыслом. И это действительно урок, который преподается взрослыми, безукоризненно знающими анатомию и физиологию. Изучать эти предметы теоретически ученикам кочевой школы нет нужды. Перенос знаний происходит с анатомии животных и на человека.

И не только в области анатомии…

 

 

Интерпретация прошлого

 

Однажды утром, когда Клара Васильевна собирала вещи, наводила порядок в доме (нам скоро возвращаться в Оленек, а им — дальше, в тундру), мы стали обсуждать: как все-таки относиться к этой кочевой жизни, школе, где в начале двадцать первого столетия попахивает каменным веком? Нужны ли людям олени? А детям — кочевье? Цивилизация ведет к усложнению нашего дома. Таков закон развития человечества. Тогда зачем мы возвращаемся в кочевье?

Мне кажется, дело не в пропаганде кочевого образа жизни или кочевой школы, а в выводах — философских, психологических, общечеловеческих. А кочевая или не кочевая — это выбор каждого. Каждый человек должен иметь право выбора. Многообразие нужно во всем, и кочевье должно получить общественный статус, равноценный оседлому образу жизни, пишет якутский профессор Ульяна Винокурова. И если, думаю я вслед за ней, какая-то часть сообщества хочет вести именно такой образ жизни, заниматься оленями — это их право.

От движка включается свет — и все заряжается: цифровые фотоаппараты, компьютер…

Один паренек заболел, жар, лежит на лавке. Клара Васильевна сидит с ним, положила мокрую тряпку на лоб. Посидела с мальчиком, отошла, помешала суп. И учитель, и врач, и бабушка…

Дети играют — кто в шашки, кто в компьютерные игры (в стаде пока единственный ноутбук Клары Васильевны, дети вокруг него собираются). Маленькие разложили на столике домино, оказывается, считают, складывают и вычитают костяшки (“самоурок” математики). В проеме двери молча ходят собаки, заглядывают в открытую дверь, но не заходят. Я тоже сыграл в шашки и убедился, что тут сильные спортсмены (один из учеников кочевой школы — чемпион района по шашкам, а директор базовой школы — призер республики).

Постоянное соприкосновение детей и взрослых. “В деревне, в поселке, — сравнивает Георгий Петрович, — родители и дети практически не общаются, утром ухожу на работу, прихожу вечером — и спать. А тут они постоянно вместе”. Это очевидно: дети и взрослые находятся в процессе совместной деятельности. В сущности, то, что мы видим, уникально. Но что мы видим, если подумать? Глубокое прошлое, или будущее?

“Будущее, — считает Бугаев, — это всегда прошлое. Будущее есть интерпретация прошлого — та или иная. Вопрос в том, как его интерпретировать? С каким знаком?”. Необходимо вычленять не форму, а суть, а она в том, что каждый участник процесса является и учителем, и учеником. Главное из прошлого, главный способ образования — наблюдение и воспроизведение. Проживание. “Выживание”. — не отрываясь от дел, с усмешкой подает реплику Клара Васильевна.

Можно было бы сделать больше, но оленеводческому совхозу эта школа не нужна. Все держится на энтузиазме Клары Васильевны. Как всюду в России — все держится на ниточке человеческой. А ведь кочевая школа — спасение детей и этноса. Целый народ, маленький народ, как на ниточке, висит, уцепившись за кочевую школу, за вырастающих в семье детей, за веру и любовь. За Надежду Климовскую, Елену Голомареву, Клару Васильевну… Ну, еще есть несколько человек, кто спасает. С одной мамой, кочующей, играл в шашки. Зовут Сардана, чум-работница, муж — оленевод, четверо детей, все здесь. “В нашем стаде, — рассказывает, — две чум-работницы, одна молодая, другая — бабушка. У нас вообще особые условия: только это стадо базу имеет, другое — лишь матерчатую палатку”.

“Два года я жила в палатке, — рассказывает Клара Васильевна, — трудно было очень. В других стадах построили бы такие дома, как здесь, тогда бы я отправила и туда учителей. Ведь в каждом стаде есть дети”.

И всего-то, что им надо для революции в образовании. Что там Аляска, хотя бы домики эти, балаганы с железными печками, где из всех щелей дует…

Впрочем, у Клары Васильевны есть преемники. Чум-работница Христина Степанова, выпускница кочевой школы, поступила в педагогический колледж на заочное отделение. Елена Федорова, мама одной из учениц, — тоже. Можно и университет в Якутске окончить, но колледж, считает Клара Васильевна, быстрее и там получают те знания, которые нужны в первую очередь: становятся учителями начальной школы для малочисленных народов Севера, медицинскими сестрами, санитарками — все это пригодится в кочевье. Заодно изучают родной язык. В этих мамах, ученицах и чум-работницах — продолжение дела Клары Васильевны.

 

 

Министр из “мэнээса”

 

Какое у Оленька будущее? Что дал людям статус национального района?

Бесплатное лекарство, правом на которое Клара Васильевна пользоваться не может, потому что она не эвенка, а якутка. “Больше ничего?” — “Больше ничего”.

Нет, еще есть право на отстрел одного дикого оленя в год. Как насмешка. Хочется крикнуть, переиначив писателя: не стреляйте в белых оленей! А на что жить?

Прежних льгот (раньше эвенков не брали в армию, давали целевые места в институтах) теперь нет. Можно получить звание почетного гражданина района — тогда освобождаешься от оплаты коммунальных услуг. Но звание дают после семидесяти лет, и мало кто успевает им воспользоваться. Вертикаль забирает себе все доходы, все лакомые места — “федеральная собственность”.

Еще о правах, вернее, бесправии…

Экологическое законодательство может остановить расхищение недр, умерить аппетиты промышленников и центральной власти. Но экологическая политика — звено федеральной политики. В Государственной думе РФ — один депутат от Якутии. Малочисленные северные народы имеют одного на три района представителя в республиканском законодательном собрании.

То есть статус формально есть, а практически ничего не дает. Необходима экономическая поддержка.

Замглавы из Харыялаха Николаев интересуется: почему нельзя людям, живущим на земле, иметь процент от добычи ископаемых — как в Саудовской Аравии? Хотя бы по тысяче рублей давали от золота и алмазов, которые добывают в Якутии. Нас же совсем мало — пятьсот тысяч якутов и эвенков вместе взятых.

Если освободить гражданина от налога на землю, давать ее в бессрочное пользование — это было бы большой поддержкой, считает Голомарева. Этот вопрос подготовили и отправили на съезд малых народов. Еще просят квоту на депутата Государственного собрания республики. По закону депутат полагается только на 18 тыс. человек — откуда у них? Пока в Якутии на семьдесят пять депутатов Госсобрания всего один — от малочисленных народов Севера (сокращенно их здесь называют “мэнээс”, звучит как младший научный сотрудник). И в республиканском правительстве ни одного представителя от “мэнээс”.

Я слушал ее и думал: вот такого бы человека во власть. Меня как будто услышали: вскоре Елена Христофоровна Голомарева была избрана депутатом Законодательного собрания республики. Так что и министр из “мэнээсов” — может быть, не такая уж фантастика.

О компании “АЛРОСА” говорит: спасибо за праздники, за призы, за “Бураны”, за выделенные вертолето-часы. В этом году должны выкупить племенных оленей. Отправить детей на отдых. Построить, вслед за первой в районе каменной баней, Центр эвенкийской культуры… Не слишком щедро для такой компании, но и на том спасибо.

 

 

Взлетная полоса

 

Она на самом переднем крае жизни — педагогика кочевья. Педагогика движения, трудного, преодолевающего пространство и время — пусть свойственным ей оригинальным способом, лежа, ну, что ж тут сделаешь, такие у них пространства и средства передвижения, но это не застой. Это своеобразное движение, из которого, если не мешать, может вырасти что-то, выводящее из одиночества в глобальный мир. Не обязательно всем строиться по единому Плану, который, как кому-то кажется, ведет к победе.

Учителя говорят мне о важности нашей экспедиции: ваш приезд будет долгоиграющим, историческим! Я улыбнулся. А потом подумал — ну да, никто ведь не ездил к ним целый век, а тут академик, известный ученый, да еще в кочевье побывал. А уж когда министр образования и науки России прилетит на вертолете в Оленек (и такое случится позже) — это вообще!..

Впрочем, вопрос не в том, кто прилетит, а в том, кто что сделает.

Елена Христофоровна — вся в школьном строительстве. Может быть, где-то это не так важно, а тут, в снежных просторах, появление новой школы — действительно историческое событие. Школа тут — как северное сияние. Одну, самую большую, одноэтажную, но трехуровневую (местность неровная, Оленек стоит на гольцах, террасами спускаясь к реке), уже начали строить. Бурят вечную мерзлоту, материалы возят по зимнику. Скоро будет готова. Приедет сто человек строителей, и местные тоже будут строить, приезжайте, приглашает меня Голомарева, на открытие.

Программа республики — открывать пятнадцать школ в год. Добротные здания, современные проекты, удобная мебель… Строительные материалы возят из Ленска, здешнее дерево непригодно для строительства. В Оленьке уже построили учебные мастерские — помогают строительству.

После эпохи перестройки дома для людей на севере строить перестали. Но в Оленьке договорились с Министерством образования республики и нашли решение жилищной проблемы в Эйике и Жилинде. Раньше специалисты из отдаленных улусов туда не приезжали, а теперь едут.

В Харыялахе новая школа не предусмотрена, но обшили старую, чтобы была как новая. Пойдет так дальше, смеется Голомарева, я свой план выполню — чтобы все школы были новые.

Тут, в бескрайнем районе с маленьким населением, может быть, незаметно для постороннего глаза, но живо-живо для своего, происходит настоящая революция-эволюция в образовании. Забегая вперед, скажу: не успел вернуться домой, а они уже по электронной почте шлют новые предложения, проекты. А через полгода — отчеты. Читаю и удивляюсь: каждая школа в районе, каждый поселок из четырех имеет теперь свой проект развития образования. Про Оленек и говорить нечего — тут мозговой центр, детсад, возродивший этнос, средняя школа, связывающая народ с Аляской, коммуникации… Но не только через Оленек идут они.

В Харыялахе вырисовалась модель взаимодействия базовой и кочевой школ. Если опрокинуть модель на жизнь, получается, что с помощью умного образования можно не только спасти этнос, но проложить дорогу из тайги и тундры в современный мир (не случайно проект вошел в программу ЮНЕСКО и получил статус национального проекта России).

В Жиринде (320 км от Оленька) нашли свое решение жизненных проблем. Неподалеку от села Нижне-Ленская экспедиция занимается добычей полезных ископаемых. Жириндинцы связались с ней и договорились о рабочих местах. Но выступили в роли не просителей, а партнеров — поставщиков квалифицированных работников. И для этого начали создавать на базе средней школы “модель предпрофессионального и профессионального образования”, по образцу, действующему в Германии: сочетая обучение и практику с гарантированным в будущем рабочим местом. А в Эйике, где по нормативам “реструктуризации-модернизации” школу закрывать надо, она, как мы помним, не только сама выжила, но стала помогать другим: взяла брошенное совхозное хозяйство (помните, где у коровы на ветру слеза текла?). И что самое интересное, в этой эвенкийской школе, сохранившей животноводство и коневодство, разрабатывается проект профессионального обучения и воспитания якутских детей близлежащих улусов, где люди утратили навыки традиционных дел, которыми занимались испокон веков. Школка эта маленькая помогает опять ими овладеть.

Разве это мало?

 

Иногда, когда успокаиваешься и перестаешь раздражаться на окружающее, начинаешь почти физически чувствовать, что все мы, многочисленные и малочисленные обитатели страны, находимся в историческом процессе. Главный его вектор — распад громадной империи — продолжает действовать. Но одновременно с распадом происходит процесс прямо противоположный — возрождения, подъема. Только не в национальном масштабе, а локально, где-то там, где-то тут… Отдельному человеку находиться в этом процессе не сладко, но у него есть глоток свежего воздуха, белого снега. Может, со временем здесь возникнет нечто другое…

 

Олень сопровождает человека всю жизнь. Когда человек рождается, приносят в жертву оленя, когда встречают гостей, когда женятся и когда уходят из жизни… Поэтому какая без оленя может быть национальная идея? Надо плясать от жизни к объединяющему движению.

Мы возвращаемся из кочевья домой, трясясь в железном корыте, одолевая перевалы, когда от тряски, кажется, мутнеет в голове, и вдруг с сопки видишь захватывающий пейзаж — извилистую реку, заснеженные горы и узор тайги в форме несущегося напролом дикого оленя. Божественный вид. Ровно на мгновенье. И снова вниз, и снежная пыль в лицо, и капли стекают на солнцезащитные очки, и белое-белое солнце в глаза. Потом опять взбираемся вверх — и вот мы снова на сопке, и узор эвенкийский, снежно-таежный, с извилистой рекой — под тобой.

Каждый год осенью, в конце сентября, в одном и том же месте реки Оленек стадо диких оленей совершает переправу. С одного берега, где зимняя тундра, обледенение, голод, — на другой, где тайга и можно прокормиться до весны, раскапывая мох и ягель. Стадо диких оленей заходит в воду Оленька, плывет — и тут их ждут охотники на легких лодках, спрятавшиеся в кустах, и когда олени доплывают до середины реки, охотники выходят из укрытия, и начинается поколка… В эти дни воды Оленька становятся красными, и много оленей не доплывает до берега. Но они все равно, год от года, век от века, как рыба на нерест, идут к речной переправе. У них нет другого выхода: позади — гибель, впереди — надежда.

Так и люди Оленька, думаю я. Живущие на краю земли, не тронутые цивилизацией-модернизацией. Что им делать? Остаться на этом берегу? Невозможно. Да и не хотят они оставаться. Тогда переправляться на тот. Другого выхода нет — переправляться на тот берег, всем этносом, всем народом. Но что ожидает их на переправе? Что ждет их впереди, если не оглядываться назад, а смотреть на мир глазами ребенка? Райские кущи или…

Что ждет всех нас?

 

 

 1 См. Анатолий Цирульников. Облавная охота на зайцев у северных якутов. Педагогическая экспедиция на полюс холода. “ДН”, 2008, № 10—11.

Версия для печати