Мария Галина. На двух ногах: Четвертая книга стихов. М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2009.

 

 

Книга Марии Галиной “На двух ногах” вышла в книжной серии журнала “Воздух”. Хотя для этой книги подошла бы серия “Земля” — если бы таковая существовала.

Потому что “две ноги” этих стихов не просто стоят на земле, почве, песке, но врастают в нее, продолжают ее, односоставны ей — как кость, персть, прах...

 

...Что за баба в резиновых сапогах

Через двор шагает на двух ногах,

Кто сидит в тепле, кто не спит в дупле,

Что тут делается на земле.

            (“Инопланетянин”)

 

Думаю, “земля” здесь должна была быть с прописной — “на Земле”: ведь речь идет о взгляде пришельца из космоса (сам сюжет стихотворения “Инопланетянин” напоминает рассказик Лема “Вторжение с Альдебарана”, а, возможно, и навеян им).

Но величина буквы здесь не важна — важна плотность земного вещества, проникающего сквозь всякое тепло и дупло.

 

Они уходят туда, где путевка в Ессентуки

С их именами уже заполнена от руки.

И портниха Зина, что два года как умерла,

Там отрез крепдешина раскраивает у стола...

И на голубом экране Пахомова и Горшков

Чертят лед остриями фигурных своих

                    коньков.

.............

— Где мои очки? — Да вот они, на столе.

— Вымой руки, они у тебя в земле.

            (“Филемон и Бавкида”)

 

У героев книги не только руки в земле — они сами в земле, в постоянном соприкосновении с ней.

 

Запекая картошку в золе,

Ты не думай о том, что в земле.

Мошкара возле речки хлопочет,

И трава неприятно мокра,

И вчерашний укус комара

Все зудит, заживать не хочет.

 

Как безрадостна эта заря,

Забываешь в конце января,

Мокрый снег убирая с балкона...

Отнеси эти тапочки в дом,

Неприятно сидеть на живом,

Неприятно на липком, зеленом.

 

“Живое” — липкое, зеленое — все равно тревожно, поскольку прорастает из земли, а “ты не думай о том, что в земле” — заклинание, близкое гоголевскому “Не гляди!” из “Вия”. Даже строка “мокрый снег убирая с балкона” звучит светлее — балкон и снег причастны стихии неба, удалены от темного, порождающе-убивающего лона земли. Лона, в которое уходят и “портниха Зина”, и престарелые “Филемон” и “Бавкида”, трясущиеся в поезде сквозь страну конца семидесятых (“За окном, точно свиток, разворачивается страна, // Ее огни, транспаранты, здравницы, города...”) — да и сама страна со всем этим — уже археологическим, ископаемым — богатством.

 

Баба Катя, хорошо поворожив,

может видеть на три метра в глубь земли,

утверждая, что покойники ушли

строить светлую покойницкую жизнь,

что могилы лучших отпрысков страны

телевизорами все оснащены.

                (“Баба Катя”)

 

Не случайно книга начинается со стихотворения “Гульбище бессмертных”, а заканчивается — “Этот человек мертв...” Бессмертие и смерть, живое-мертвое — все в земле смешано-намешано. И “две ноги” бабы в резиновых сапогах, идущей по двору, оборачиваются то ногами Синей Бороды: “Ноги его в земле, // замок его в огне”, то лапками муравья: “Лапки вязнут в сыром песке...”, — а то и ногами утопленника: “Его босы ноги стоят в песке...”

В отличие от предыдущей книги поэта — называвшейся, кстати, “Неземля” — в которой было больше от морской и воздушной стихий — нынешняя книга “плотнее”, “хтоничнее”.

“Неземля”, казалось, еще несла в себе память Черного моря, Одессы, в которой раньше жила Мария Галина. В “На двух ногах” — книге уже более московской, континентальной — море словно отодвинулось, отступило:

 

Что-то мы никак не можем добраться до моря,

Куда ни едем — кругом равнины и горы,

Какие-то срединные земли...

 

Его почти нет даже в стихотворении “Черное море” — где оно присутствует одной строчкой: “Море фосфоресцирует, как мертвец”. Это, скорее, не Черное море, а “Черная простыня” из детских страшилок:

 

Черная Простыня идет по городу,

            истыканному дождем,

девочка-девочка, Черная Простыня

            уже нашла твой дом.

...............

...и видит девочку-девочку, не спящую на боку,

и она протискивается под дверь, подобно

     какому-то презренному половику,

берет девочку за руку и говорит: пошли,

есть другая земля, помимо этой земли...

        (“Вызывание пиковой дамы”)

 

Снова проступает стихия земли — земли как места, как вещества. Если в “Неземле”: “Что океан, что суша — все едино”, то в нынешнем сборнике все же больше “суши” — причем не только на уровне образов и архетипов, но и на уровне самого поэтического письма. Правда, судить на основе этого об изменении образности у Галиной сложно, поскольку в книгу вошли и некоторые стихотворения из “Неземли”, и некоторые — возможно, еще более ранние.

И все же... Помню, как понравились в “Неземле” — своей музыкальностью, образной яркостью — строки:

 

И в железнодорожном мраке

ломая черные суставы,

порожняком летя в овраги,

сады грохочут как составы.

Гудит железо листовое,

на пир последний созывая,

и свет последнего трамвая

бредет чертой береговою.

 

В “На двух ногах” письмо суше, тверже, прозаичнее. Отказ от импрессионистической текучести компенсируется большей точностью, более зрелым мастерством, не изменяющим автору ни в одном стихотворении. Замечу лишь, что некоторые тексты, мастерски написанные, могли бы и не входить в книгу: я имею в виду ориентальные и скандинавские стилизации (“Восток”, “Газели”, “Север”) — в них больше интеллектуальной игры, нет того хтонического нерва, оживляющего другие тексты. Или — славное, но выросшее на эстетически другой, условно говоря, бардовской, “щербаковской”, делянке стихотворение “Мореплаватель”:

 

Ах путники, ну почему вы кажетесь угрюмы,

и медлите взойти на бриг иль, скажем,

                 на корвет...

 

Медлим — поскольку корвет этот в нынешней поэтике Галиной кажется несколько бутафорским, псевдо-романтическим... Лучше на земле постоим.

Итак, земля. Не текучее, а плотное, изредка сыпучее вещество. (Вспоминается мандельштамовское: “Океан без окна, вещество...”). Даже если речь о реке, то — дно, если о руке, то — грязь, если о небе — то луна (земля неба): солнца — не считая закатов — в стихах почти нет, зато луна, звезды — почти в каждом четвертом. В чем-то продолжая балладный жанр (восходящий к Жуковскому с его “Лесным царем”, “Ундиной”, “Светланой”...), “баллады” Галиной тяготеют к сумеречному, ночному освещению, создающему зыбкую границу между явью и мистикой. Кстати: я не большой охотник до числовой символики, но такое обильное присутствие в названии книги и выходных данных чисел, кратных двум, не может не обратить на себя внимание... Впрочем, это совпадение, скорее, для любителей нумерологии; я же рекомендую книгу любителям поэзии — современной русской поэзии, открытой для поиска и эксперимента (со строфикой, стилями) и в то же время помнящей о традиционной “почве” поэзии — о том, что в земле...

 

...и тогда

он видит:

сколоченный из досок

на веранде

стол под старой клеенкой (все той же),

смех, голоса,

конус света, падающий наискосок,

кто-то звякает ложкой,

над вареньем гудит оса,

и вечерняя птица устраивается на ночлег.