Минаков Станислав Александрович — поэт, переводчик, литературовед. Родился в 1959 г. в г. Харьков. Окончил Белгородский индустриальный техникум и Харьковский ин-т радиоэлектроники (1983). Работал (1983—90) инженером на заводе, с 1992-го занимается издательской деятельностью. Печатается как поэт с 1981-го. Автор 3 сборников стихов. Переводит поэзию с английского, армянского, древнегреческого, литовского, польского, украинского и эстонского языков. Живет в Харькове.

 

* * *

                                                                                  Памяти отца

                                                                Как мяса клочья падают с ноги…

Б.Чичибабин

 

Сырой и сирый город. Сорок первый.

На серой разбомбленной мостовой —

подушек окровавленные перья

и сам не свой пацан, уже живой.

Он — харьковский, он здешний, вековечный,

он раненую ногу волочит,

в двенадцать лет — еще недоувечный,

почти незряч, почти многоочит.

 

На площади разбитой привокзальной

не с той ноги он встал. И не с руки

ему сносить небес огонь кинжальный.

Но зависают свастик пауки

на нитях зла, нацеленные злобой

туда, туда, где в жалящем дожде

зияют искореженной утробой

вокзал и Управленье ЮЖД.

 

Всё помнится, как в книге арамейской.

Ослепнув, он за всех отдаст долги.

Грядет мальчонка по Красноармейской,

и клочья мяса падают с ноги.

 

 

* * *

                                                         Памяти Н. Клюева и О.Мандельштама

 

Поставь на полочку, где Осип и Никола,

Осенний томик мой: я там стоять хочу.

Мне около двоих родны словес оковы,

Где — колоколом течь, приколото к лучу!

 

Реченья их — речны, свечение — угодно

Тому, Кто чин дает журчале-словарю.

Коль-ежли иордань жива, хотя подледна,

Тогда и я, гордясь, глаголю-говорю.

 

Кто — с этими двумя, тот не избегнет злата:

Кто складень растворит, тот и обрящет клад.

За косным языком искомая палата

Венчает звукосмысл и затевает лад.

 

И впредь усладу вить доколе? А дотоле:

Хмельною птахой — фить! — в глаголемый силок.

Я стану так стоять: я к Осипу, Николе

При-льнущий-ка щекой доверчивый телок.

 

Что слабые тела палач забил железом,

То слезно вспомянет железка-железа.

Но дождик золотой не смят, не перерезан —

Его глотает ртом зеленая лоза.

 

 

Триптих по отцу

 

“Як страшно буде, коли мерзлу землю стануть на гроб кидати…”

Слова преподобного Амфилохия Почаевского (Головатюка),

сказанные им перед кончиной, в декабре 1970-го

 

1.

 

…А покуда шавки вокруг снуют,

примеряя челюсти для верняка,

ты поведать волен про свой уют,

про уют вселенского сквозняка,

 

коли понял: можно дышать и тут,

на перроне, вывернув воротник,

даже если ночь, и снега метут,

и фонарь, инфернально моргнув, поник.

 

Да, и в здешней дрожи, скорбя лицом,

заказавши гроб и крест для отца,

ты ведь жив стоишь, хоть свистит свинцом

и стучит по коже — небес пыльца.

 

Город — бел, и горы белы, холмы.

И твоя действительность такова,

что пора читать по отцу псалмы.

…Где ж тот поезд каличный

                        “Керчь — Москва”?

 

Ведь пора идти, отпевать отца

по канону, что дал навсегда Давид.

Да в итоге — снежище без конца

и ментов патрульных унылый вид.

 

Ты живой? Живой. Вот и вой-кричи!

“Всюду — жизнь!” — нам сказано. Нелегка?

Но прибудет тетушка из Керчи.

И Псалтырь пребудет во все века.

 

А отец лежит — на двери, на льне,

в пятиста шагах; как всегда, красив…

В смерти есть надежда. Как шанс — на дне

ощутить опору, идя в пассив?

 

Смерть и есть та дверь, что однажды нас

приведет, как к пристани, в те сады,

где назначен суд и отмерян час,

и лимита нет для живой воды.

 

 

2.

 

Третий день… девятый… сороковый… Враз поправит Даль: сороковой.

Что толочь — трепать словарь толковый, безтолковый в песне роковой!

Горевые думы домочадца: домовиной память горяча.

Батя прилетает попрощаться. Тает поминальная свеча.

 

Я гляжу — поддатый, бородатый — на немую вертикаль огня.

Батя, ты теперь — прямой ходатай пред Престолом Божьим за меня.

Ты отныне выйдешь в бело поле серафимов, ангелов и сил.

Ты такого не видал николи, ведь всегда немногого просил.

 

Как тебе? Не холодно скитаться? Может статься, даже весело?

Я — с тобой не прочь бы посмеяться. Только нынче — губы мне свело.

Всё сегодня видится нерезко… Колыхнулась пламени стрела.

Шелохнулась, что ли, занавеска?.. И душа — узнала, обмерла.

 

 

* * *

                                                                                        Маме

 

Никакой надел не хочу делить.

Я и сроков вовсе не жажду длить.

Но — как Бог велит. Значит, жив покуда.

И, сквозя, как ялик, меж битв, ловитв,

я храним лишь словом твоих молитв.

Знать, свинья не съест, коль продаст иуда.

 

Много-много звездочек в небесех.

Отчего же матушку жальче всех?

Погляди, скиталец, сквозь сор метельный.

И видна ли зиронька — не видна,

Но хранит тебя — лишь она одна.

Как един, на ниточке, крест нательный.

 

 

Русалим

Песенка калики

 

cолью солнечной солим

побреду я в Русалим

 

где ходили до Креста

ножки босые Христа

 

где скорбела под Крестом

Матерь Божья над Христом

 

где рыдал у Божьих ран

златокудрый Иоанн

 

где в тиши своих палат

руки умывал Пилат

 

где туманистую рань

серебрила Гефсимань

 

где сердечко до утра

трижды стало у Петра

 

где Иуда в страшный час

подавился тридцать раз

 

а Евангелия свет

льется к нам две тыщи лет

 

да сияет в небесех

жизни вечной хлеб для всех

 

светел город Русалим

Гроб Господень живый с ним

 

будет там и для меня

Благодатного огня.