Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2008, 1

Тонкие книги

Вадим Муратханов, поэт, прозаик (Москва)

 

Тонкие книги

 

Случилось так, что в уходящем году я читал в основном поэзию. Москва в первый год совместной с ней жизни располагает к гомеопатическим дозам литературы. Поневоле приходится быть разборчивым.

Пробегая взглядом по книжной полке, останавливаюсь на последнем обретении 2007-го. Тонкий зеленый корешок с золотыми буквами: “Ирина Ермакова. Улей”1 .

Наверное, если бы меня попросили поделиться представлением об идеальном “сольном” сборнике стихов, я указал бы на “Улей”. Не потому, что книга сплошь сложена из жемчужин. А потому, что сборник соткался живой и жужжащий на множество голосов. Ермакова пишет о других как о себе самой, силой любви и сострадания переступая границы собственной личности. Гога, Оля Людина, дядя Петя и другие “бедные люди” — обитатели нагатинского детства — реальней автора, который только луч, выхватывающий их из замурованного тьмой потерь и забвений прошлого.

Светится лифт — позвоночник подъезда,

ползает, старый скрыпач, и фонит.

Взвод фонарей вдоль Москва-реки вместо

светится звезд. Телевизор горит.

Светятся окна — как в прошлом столетии,

в синей конфорке светится газ,

и, как еще не рожденные дети,

мертвые, бывшие, — светятся в нас2.

О себе же Ермакова — как о ком-то другом, почти постороннем, в чьем существовании она не слишком уверена. Это взгляд со стороны и немного сверху, рассеянный и слегка удивленный:

…рос туман и полз ветвями рек

и накрывал легко и беспристрастно

земную жизнь мою и все и всех

а верхний мир сиял как человек

вернувшийся домой из вечных странствий

Фигурка — объект наблюдения — скроется за поворотом, растворится “в толпе коровок божьих в фуникулере”, растает с последним снегом, но мир, из окошка которого глядит наблюдатель, пребудет неприкосновенным.

Когда поэт умнее читателя, это отталкивает. В идеале поэзия должна быть умнее и читателя, и поэта — тогда они оказываются по одну сторону реки, тогда возможна близость. И “Улей” дарит такую возможность.

Почти одновременно с “Улеем” вышла в свет книга Санджара Янышева — поэта, за творчеством которого слежу давно. Хотел написать: “которого знаю давно”, — но это едва ли будет соответствовать истине. Стихи Янышева — это всегда поперечный срез языка. Поперек волокон и вопреки им. Куда войдет лезвие, с чем встретится, какой узор отобразится на срезе — всегда загадка, рискну предположить — в какой-то мере и для самого автора.

В первом сборнике поэт уподобил лирического героя червю. Я бы употребил сравнение с моллюском, раскрывающим свои створки, уже будучи проглоченным, во чреве читателя. Двойное и тройное дно, сложная цепь созвучий и ассоциаций нередко обнаруживаются неожиданно после энного по счету прочтения.

В последней книге “Природа”3  Янышев и верен себе, и неверен. В третьей и отчасти в первой части сборника он узнаваем:

Уже не каждый день, семестр, год

приходит мысль, зазубренная краем.

Вот почему я каждым звуком горд,

которым умален и умираем.

 

Размер не важен, скорость не верна.

Как сонник, бесполезны честь и нечесть.

И даже чувство. Ибо мысль одна

собой способна переполнить вечность.

Зазубренным краем музыки поэт несет в руках наполненный мыслью сосуд. Однако во второй части книги — “Страшных сказках” — содержимое сосуда проливается на сухую почву материи, принимая причудливое русло рельефа. На смену музыке стиха приходит музыка смыслов, на смену катренам — верлибр.

Обнял дерево — а оно мертво.

Пригубил воздуха — он мертв.

Раздвинул женщину — она мертва.

Выдохнул слово — мертвое оно.

Записал — стало еще мертвее.

Запомнил — мертвое, мертвое, мертвое.

Лег в могилу — и земля мертва.

Подумал о прошлом, подумал о будущем — пустое и мертвое, мертвое и пустое.

Встал, ощупал дух, понюхал тело — мертворожденное, мертвоумершее.

Даже мысль — и та мертва, потому что о мертвом, о мертвом.

И пришла любовь, и убила все мертвое.

И поставила меня стеречь это мертвое.

Почему меня? — живых спросите.

Налейте чаю.

Стихотворение, как и его соседи по разделу, нерасчленимо — оно поддается цитированию только целиком.

Не удивлюсь, если несколько текстов, составивших вторую часть “Природы”, явятся предвестием рождения нового поэта со знакомым именем.

Обратившись к началу года, как одно из самых ярких его поэтических событий отметим выход второго сборника Глеба Шульпякова — “Желудь”4. Здесь также читатель становится свидетелем эволюции: в недрах привычной, казалось бы, поэтики известного автора формируется другой, принципиально новый почерк.

Если недавно ключевым приемом Шульпякова было сравнение, то в последних стихах оно уступает место метафоре. Из двух частей, составляющих сравнение, автор сохраняет одну: то, с чем сравнивают. Сравниваемое отныне — все чаще за кадром.

как долго я на белой книге спал,

и книга по слогам меня читала,

а розовый скворец вино клевал,

ему вина всегда бывает мало –

как сладко, проникая между строк

ловить ее некнижное теченье,

пока во тьме земли копает крот,

мой город-крот, темно его значенье

Поэт, похоже, отказался от развернутых, сюжетно организованных, по его собственному определению — “нарративных” текстов. Стихотворения стали короче — 8–12 строк. Автор тщательно взвешивает послание читателю, безжалостно высушивая лишнее, избавляясь от пустот и провисаний, увеличивая удельный вес каждой строки и каждого тропа.

низко стоят над москвой облака,

сквозь облака ледяного валька

стук раздается в сырой темноте —

всадники с гнездами на бороде

едут по улицам, свищут в рожок

и покрывается пленкой зрачок,

птичьим пером обрастает рука,

в белом зрачке облака, облака

И в завершение — два слова о литературе Узбекистана, к дыханию которой стараюсь прислушиваться и после переезда в российскую столицу.

В 2007 году после нескольких лет анабиоза вернулся к жизни журнал “Звезда Востока”. Произошло это в год 75-летия одного из старейших русскоязычных изданий на постсоветском пространстве. На сегодняшний день увидело свет три номера журнала. Но уже сейчас очевидно, что редакция во главе с Алексеем Устименко всерьез настроена привлечь к сотрудничеству как лучшие литературные силы республики, так и зарубежных авторов с узбекистанскими корнями. В первых трех номерах отметились в поэзии, прозе и критике сразу несколько знаковых для республики фигур — Сухбат Афлатуни, Сергей Спирихин, Александр Файнберг, Вика Осадченко, Карим Егеубаев.

 

1 Ермакова И. Улей. Книга стихов. — М.: Воймега, 2007.

2 Показательно: одно и то же стихотворение цитируют сразу два участника нашего опроса. См. стр. 202 (Прим. ред.).

3 Янышев С. Природа. — М.: ЛИА Р. Элинина, 2007.

4 Шульпяков Г. Желудь. — М.: Время, 2007.

Версия для печати