Книга Ованеса Григоряна “Равноденствие” — вещь остро сатирическая. Отсюда и пародийное снижение всего окружающего — с чем поэт сталкивается в жизни...


                     Дипломатические отношения

            Выяснилось, что население
                                    нашей маленькой страны
            лишь на одного человека больше,
                                    чем число тех государств,
            с которыми мы связаны
                                    тесным дипломатическим
            сотрудничеством. И когда все послы
            отправились на работу в означенные государства
            и когда самолеты взмыли в небо
            вместе с послами, их семьями
                                    и огромными чемоданами,
            выяснилось, что на родной земле
            остался лишь я один, потому что
            я и есть тот единственный человек,
            который превысил число
                                    дружественных стран…
            Ужасно нудные, неинтересные будни
            у единственного жителя: я по утрам
                                          просыпаюсь,
            делаю зарядку, потом иду в магазин —
            купить испеченную для меня
                                          единственную буханку,
            потом покупаю газеты,
            напечатанные в единственном экземпляре,
            часть которых подталкивает меня
                                          к смене власти,
            а другая, наоборот, призывает к подвигам…
                                                Потом
            начинаются телепередачи, и диктор,
                                          обращаясь
            к единственному зрителю, говорит:
                                          “Уважаемый
            Ованес Григорян, вы сегодня увидите
                                          четыреста
            пятьдесят пятую серию “Дикой розы”…
                                          Тяжелее всего
            вечер, ибо не с кем обсудить сложнейший
                                                вопрос:
            сменить власть или настроиться
                                    на трудовой подвиг?..
            Единственное, что радует, —
            скоро после тщетных поисков и блужданий
            в родную страну вернется еще один житель,
            которого ошибочно
                              (по вине министра иностранных дел)
            в Ассирию отправили послом.

 
                     Продаю стихи, не бывшие в употреблении
                     Цена договорная

— Тебе нужны стихи? — спросил я соседа,
который распиливал в коридоре ствол дерева, еще живого,
и ветки, как пальцы, судорожно сжимались от боли…
— Стихи? — спросил весь забрызганный кровью сосед, —
нужны, даже очень. Только чтобы написаны были
на сухой бумаге, а то от влажной
дом наполняется дымом…

— Тебе нужны стихи? — спросил я шофера,
когда, после долгого ожидания, к остановке
скрипя, скрежеща, подошел многострадальный автобус
и я кое-как протиснулся в переднюю дверь
вместе с группой беременных женщин, беженцев
и карманника, по угрюмому виду которого
было ясно, что он уснет голодным и в эту ночь…
— Стихи? — пораскинул умом шофер, одной рукой
держась за баранку, другой почесывая затылок. —
Нужны, если написаны на долларах или евро…

— Вам нужны стихи? — крикнул я, перекрывая
приятный гул товарно-сырьевой биржи,
где в деловой атмосфере толпятся
новоявленные наши бизнесмены.
— Стихи? — переспросил один из них,
на мгновенье прервав работу, —
смотря в каких рулонах
и кто берет на себя транспортные расходы…

— Вам нужны стихи? — спросил я в парламенте,
каким-то чудом прорвавшись к трибуне.
— Нужны, — тут же откликнулся спикер, —
известно всем, даже оппозиционным партиям,
что поэзия имеет свойство согревать.
Мы включим стихи в благотворительную
программу “Зима” и раздадим бесплатно
населению зоны бедствия и городских окраин…

— Тебе нужны стихи? — спросил я вояку,
который проходил строевым шагом
по гуманитарному коридору Ла-Чин — Ла-Манш,
стреляя направо и налево.
— Нужны и как можно скорее… Желательно
на тонкой бумаге
            и вместе с табаком, иначе противник
            не поймет, что конфликт необходимо решать
            только мирным путем…

— Тебе нужны стихи? — спросил я, наконец,
у незрячего нищего, что сидел перед входом в метро
и хлопал глазами, глядя в светлое завтра.
Он мгновенно отдернул пухлую руку,
едва услышав слово “стихи”,
                              и улыбнулся,
как улыбаются только родным и близким…

 
                     Последняя сказка
Библиотеки лопаются от изобилия книг.
Может быть, это последний век или —
что еще ужасней — последний год?
А скульптор продолжает ваять
и мастерская переполнена скульптурами,
и дом переполнен скульптурами,
и жена и дети вынуждены жить на улице,
но скоро и улица заполнится скульптурами,
а скульптор все продолжает ваять
и остановить его невозможно.
Может быть, это последний век или —
что еще ужасней — последний год?
Бурно застраивается необитаемый остров —
отели, мотели, базы, турбазы, повсюду —
пылища, подъемные краны, цемент, известка, песок
и мусороуборочные машины
без конца увозят и сбрасывают в море
какие-то лохмотья, коврики, робинзонов и пятниц…
Может быть, в самом деле это последний век
или — что еще ужасней — последний год?
А сказка течет по традиционному руслу:
тот же царевич, та же царевна,
тот же добрый ангел и тот же черт…
Только вместо “было или не было” —
было и больше не будет… А в конце сказки
с неба падают три нейтронные бомбы,
одна — для меня, рассказавшего сказку,
другая — для вас, столько лет терпеливо проживших,
а третья… Она просто так,
интереса ради.
 
                     Село
            Здесь люди составляют меньшинство,
            иногда (очень редко) их можно увидеть
            задумчиво шагающими в толпе коров и овец.
            И смеются они лишь тогда, когда ты пытаешься
            о справедливости им говорить. Хохочут
            до упаду, когда показываешь им дерево —
            смотрите, как оно прекрасно в огне заката —
            и просто покатываются со смеху, когда
            читаешь им классику — строки стихов
            о любви, о вечности, о красоте. А вообще темнота
            наступает здесь быстро. Обедают, не зажигая огня,
            вселенскую тьму царапая осторожным
            скрежетом грубых ложек по дну тарелок.
            А вообще люди живут здесь недолго,
            умирать здесь считается делом серьезным,
            достойным мужчин, и хотя до погоста
            всего два шага, стараются путь продлить,
            кружась в лабиринтах домов и дворов.
            И ложатся в гроб — с озабоченными лицами,
            до переносицы шапки надвинув. Безмолвны,
            как камни. И лишь перед ямой могильной,
            когда, почесывая спину, святой отец
            невнятной скороговоркой бормочет
            о любви, справедливости, о вечности красоты
            здесь, на земле, и особенно там, на небе,
            легкая усмешка начинает играть
            на их бледных щетинистых лицах. Они
            что-то нам говорят, шевеля незаметно губами…
            Что они говорят? Эх, да разве услышишь
            сквозь громкий плач женщин, кудахтанье кур,
            мычанье коров и нестройный собачий лай?..

 
                     Литературное мероприятие в женской колонии

            Осень. Лучшее время для чтенья стихов
            заключенным.
            В зале, окрашенном белым, нас уже ждали
            в разноцветных платочках убийцы, воровки,
                                    мошенницы, авантюристки…
            Словом, обыкновенные женщины,
            каких можно встретить повсюду: на улицах,
            на ярмарках и в концертных залах
            и особенно в приятной семейной обстановке —
            в окруженье родных и близких…
            Воодушевленно я говорил о независимости и свободе,
            о многопартийности и отношениях рыночных.
            Они горячо аплодировали, а потом попросили
            почитать стихи о любви.

            Осень. Лучшее время для чтенья стихов
            о любви и особенно о разлуке.

            И тут, любимая, мне вспомнилась ты,
            и я стал читать — о нашей короткой встрече
            и долгой разлуке, о той далекой осени,
            когда с кем-то другим ты мимо прошла
            и на меня не взглянула даже.
            О том, как страдал я в ту осень, когда деревья
            раньше обычного сбросили листья, и я внезапно,
            одетый легко, погрузился в зиму и снег
            и уже не вернулся…

            Я читал. От волненья срывался мой голос
            и слезы из глаз обильно текли,
            и вдруг я заметил,
            что плачут все, ничуть не стыдясь,
            громко, взахлеб, в голос, —
            в разноцветных платочках убийцы, воровки,
                                    мошенницы, авантюристки…
            Обыкновенные женщины, которых — вы уже знаете —
            можно встретить везде…

            Осень. Лучшее время, чтоб плакать.
            Не стыдясь. Взахлеб. В голос.

 
                      * * *
            Я на свет появился ранним утром,
            бедным гюмрийским утром.
            Сестренка, родившаяся вместе со мной,
            умерла через три часа,
            когда августовское солнце было уже высоко
            и безучастно смотрело
            на нашу растерянную семью,
            которая то смеялась, то плакала горько.
            Сейчас в нашем доме
            никто ее не вспоминает —
            сестренку мою, которую всего-то
            и видели три часа
            в то голодное послевоенное утро…
            И только я не могу ее позабыть
            и порой по утрам просыпаюсь с щемящим сердцем
            и мокрыми глазами,
            лежу в темноте,
            вспоминая те девять месяцев — день за днем, —
            когда мы были рядышком, вместе
            в лучшую пору нашей жизни…