Сергей Малышев — безотказный труженик, по профессии — математик, по дару и внутреннему призванию — традиционный лирик с негромким, но узнаваемым голосом, представляющим русскую поэтическую школу Казани.
Много лет работал в журнале “Идель”, один из организаторов литературного процесса в республике. Лауреат Литературной премии им Г.Р.Державина.
Малышев не провинциальный поэт — он личность другого, более крупного масштаба. Почти три десятилетия он являл собой крепкий “культурный” мост через Волгу, соединяя русский и татарский берега. Вдумчивый тонкий переводчик, которому благодарны многие татарские писатели и русские читатели. Новой страницей в его активной переводческой деятельности стал татарский фольклор: баиты, мунаджаты и песни, — они ждут отдельного издания.
Но Сергей Малышев его уже не увидит.
Последним сборником стихов Сергея Малышева, вышедшим в 2000 году в Казани, стала книга избранного “Обратный отсчет”, где лучшие, написанные за четверть века, стихи расположены в обратной хронологии: от последнего дня до дня рождения. Как все-таки все не случайно у поэта…

 
 

Под луной

На громады домов и чугун мостовых
полагаться опасно:
над Казанью луна, как державинский стих,
тяжела и прекрасна.

И Казань под луной ненадежно легка,
хороша и невечна.
И мгновенья легко переходят в века,
и века быстротечны.

Августейшая ночь в миллионы веков,
где под грохот трамвая
только тень тишины колыхнется легко,
вдалеке замирая.

Где в квартире друзей раздается звонок:
– Вы меня извините.
Над Казанью луна. Я совсем одинок.
Что-нибудь измените.

 

* * *

Как мы завидуем Вам,
                        Александр Сергеевич Пушкин,
Вам — острослову, бретеру, картежнику
                                                и волоките,
перстню и трости чугунной завидуем,
                                        и бакенбардам,
ногтю на Вашем мизинце,
                        кудрям и плащу альмавиве.

Как влюблены в Вашу легкость и дерзость,
                                        глаза голубые,
в Вашу угрюмость и хохот,
                застенчивость Вашу и наглость...
Ну а стихи — это дело другое,
                        из школьной программы.
Может, при Вашем-то образе жизни
                                Вы их не писали.

Дельвиг творил их, а может быть, Вяземский
                                        или Жуковский,
дядюшка Ваш или тетушка,
                        или — частично — Тынянов.
Авторство что для стихов-то?
                        Написаны, ну да и ладно.
Много ли помним о жизни Гомера, Бояна,
                                                Шекспира?

Вы же действительно жили —
                                наделали шуму. Иначе,
школьным “Онегиным” с творчеством Вашим
                                        закончив знакомство,
знали бы столько о Вас мы
                                и были вполне солидарны
с теми, кто нам объясняет, что Вы — наше все.

 

* * *

Поэзия вроде науки:
сторонним уже не вполне
доступны сверхточные звуки
творений. Но кажется мне,
самим стихотворцам приелась
мудреной игры кабала...
Какая веселая смелость
у старых поэтов была!
Как славно звучит и любовно,
подтекста в себе не тая:
“Да здравствует Марья Петровна,
и ножка, и ручка ея!”
Приятного лепета рощи,
ручья с говорливой водой,
и слова, и жизни попроще
как хочется, боже ты мой!
Но в душу с надеждой не торкай —
а вдруг запоет соловьем?
Восторг не исторгнуть касторкой
эпохи, в которой живем,
С которой мы единокровны,
а все же она — не моя...
“Да здравствует Марья Петровна,
и ножка, и ручка ея!”

 

* * *

Лежать, не подымать смеженных век.
Пусты обыденность,
пророчества и новшества, —
все суета сует. А человек
другому человеку — одиночество.

Я никому не должен ничего,
привязанностей сеть не получается.
Еще пустей на свете от того,
что век мой все заметнее кончается.

Его нельзя отбыть без маеты,
по мере сил играю в обязательства.
Я верный друг — от страха пустоты,
но мало удивит меня предательство.

Еще слова... Когда не баловство,
поэзия — беседа и сотворчество
двух одиноких — в поисках чего?
Устал я от любого одиночества.

Но приоткрой-ка веки в полумгле:
да разве плохо воздуха мерцание?
Я просто постарел и на земле
не действия хочу, а созерцания.

И не уйти в себя, как в небеса.
Еще волнуют умные, смешливые
глаза детей — и женщин голоса
не лгущие, но дружелюбно лживые.

Поиздержался, но к чему беречь
остаток сил на прихоти безволия?
Вставай, язви, себе противоречь.
Еще не вечер полного безмолвия.

 

* * *

Круг замыкается. Детство все ближе.
Добрая книжка растрогать до слез
может, как прежде, и снова не вижу
смысла о будущем думать всерьез.

Но я люблю этот жалкий остаток, —
нет, не себя, а вот этот, вокруг,
серенький мир, где вкусней шоколадок
запах асфальта, шагов перестук.

Просто люблю, и не знаю ответа
ни на один свой ребячий вопрос.
Не развернулась обертка с конфеты.
Хочется к маме. Пора мне. Дорос.

 

* * *

Читаю детенышу книжку о храбром бароне,
его вдохновенный рассказ
о Луне многолюдной.
Теснятся детали, пестрее толпы на перроне, —
а сонное чадо в постельке свернулось уютно.

По-разному люди живут на чудесной планете:
у повара бьется в печи розоватое пламя,
ученый колдует над колбами,
медник — над медью,
а бравый солдат караулит красивое знамя.

С утра музыкант на любимой шарманке играет,
на крыше весь день трубочист,
а чиновник — на стуле...
Состарившись, лунные жители не умирают,
а тают, как дым или пар
над кипящей кастрюлей.

Мне кажутся грустными строки, и я замолкаю,
предвидя вопросы, гляжу на кроватку
с опаской, —
а там уже хнычут,
тактично сквозь сон намекая,
что время — читать, а не думать
над странной развязкой.

Но вот и уснули. И сжаты надменные губки, —
похоже, во сне свою волю диктуют кому-то.
И тянется сладкий дымок из бароновой трубки,
и жизнь, безусловно, не больше
вот этой минуты.
 

* * *

Шагая тропинкой на дачный поселок,
отметишь, вдыхая приятный дымок,
что красками день не особенно звонок,
зато просветлен и покоем глубок.

Подсохшей былинкой в грязи придорожной
вдруг сердце кольнет — и замедлится шаг.
Название травки сказать невозможно
и все же знакомо до звука в ушах.

Подумай — припомнишь. Но ты без причины
волнуешься, быстро шепча наугад:
осот... вероника... овсяница... чина...
ну что там еще?.. череда... гравилат...

Лежишь на обочине. Мертвые губы
в улыбку заветное слово свело.
А жизнь продолжается. Теплятся трубы,
сады облетают и в мире светло.

 
 

Хорошая погода

Грустные событья приключались —
так, что даже плакать неохота.
Вдруг — моя хорошая случайность,
ты — моя хорошая погода.

Звезды мои горестные гасли,
таяли раскованные льдины...
Жизнь еще не кажется прекрасной,
но уже вполне необходима.

 

Ласточки над городом

Утром промозглым шагаешь.
                                Демисезонное
небо на крыши наброшено.
                                Но приглядись:
черные литерки “э”,
                        высоко вознесенные,
бодро снуют, создавая подвижную высь.
Ты еще в день не вошел,
                        заполняешь отточия
в мыслях ленивых
                сонливой и легкой хандрой.
А над тобой
                уже занято место рабочее,
где пробирает сквозь перышки ветер сырой.
Ритмом подстегнут,
                        расслабленный шаг ускоряется.
Волей-неволей
                глядишь и на встречных в пути.
Вьется веревочка.
                Ласточки славно стараются
годы твои с нарастающим утром сплести.
Тельцами греют простор,
                        энергичными свистами.
Ты еще в серенькой сырости,
                                но за углом
воздух увидишь светящимся
                                и серебристыми
гнезда ребристые в тесном гнездовье людском.