Нашему автору из Молдавии, поэту Сергею Пэгыну 36 лет. Окончил филологический факультет пединститута. Работает редактором еженедельного издания. Живет в городе Единцы. У него вышли в свет две книжки стихов: “Обретения” и “Прогулка в ноябре”. Первая его публикация в нашем журнале состоялась в 2005 году в № 9. Его стихи произвели на всех нас очень хорошее впечатление своей самобытностью.

            * * *
Когда затихнет трепет вдохновенный
пред музыкой изменчивой вещей,
и вот они — уже обыкновенны
при жестком свете ясности моей.

Замечу я, что стало больше праха
мушиного меж рамами окна,
что третий день соседскую рубаху
качает ветром посреди двора.

И в луковке слезящейся, и в щепке,
в развенчанном, низвергнутом миру
ни повода, ни крошечной зацепки
для нежности своей я не найду.

Но, может, там, где музыка звучала,
в предметах голых — в трещинках, в пыли —
я вдруг иное обрету начало —
для верности суровой и любви.

 

            * * *
Ноябрь.
Так тихо на душе —
как в роще бледной и невзрачной.
И в этом качестве уже
мы с ней, наверно, равнозначны.

И кровь скребется о висок,
и на волокнах под корою
тихонько тренькает жучок,
и лист летает надо мною.

И возникают лишь на миг
провала в медленном дыханье
вороны судорожный вскрик
и жесткий спазм воспоминанья.

 

            * * *
                                                      14 октября, полдень

Душа, запомни этот свет
деревьев октября
на много лет — от многих бед
ему спасать тебя:

гореть в проулках скользких снов,
в кромешной злой зиме,
где соль земных первооснов
не светится в тебе,

где тащат хряка — пилит тишь
в предсмертной он тоске,
и мир висит, и ты висишь
на мерзлом волоске.

И если даже упадешь,
в себе едва-едва
ты свет почувствуешь, как дрожь
живого существа.

 

            * * *
Сквозь чад и снег, и морок лет,
сквозь дебри дрем и слов
куда спешишь, земной поэт?
На зов первооснов?

Старик то будет иль звезда,
дорога иль репей,
валун иль черная вода —
тогда склонись над ней:

и вздрогнет новый образ твой
в замшелой той тиши
пред бездной нищей и слепой
еще земной души.

 

            * * *
...А в памяти — просторно и светло,
как в мире, наспех выбеленном снегом.
И, кажется, совсем недалеко —
за поворотом,
за собачьим следом —

сгорает день,
с “продленки” я бегу,
и лепят дети бабу по соседству,
и шлак печной дымится на снегу
ко мне щекой прижавшегося детства.

 

            * * *

“И когда он снял седьмую печать, сделалось

безмолвие на небе, как бы на полчаса”

(Откровение)

Была ль снята седьмая та печать?
Здесь тишь стоит безмерная от века.
И так тепло и сладко засыпать
в отцовском доме, ожидая снега.

Трубач ли пьяный в поле протрубит,
а может... ангел — первый иль последний —
все ничего... В глуши селенье спит,
не чая ни суда,
ни искупленья.

 

            * * *
                                                            В. Б.

Смотри, мой друг, боярышник растет!
А это значит — в стылый день настойка
по горлу влагой жаркой проскользнет,
оставив после аромат нестойкий.

Ну, что ты ищешь в захолустной тьме,
каких еще унылых откровений?
И что тебе в расхлябанной зиме
бормочет глухо демон или гений?

И все же жизнь еще благоволит
к обоим нам — на утлом промежутке
меж двух озер боярышник горит
немым огнем,
нетронутым и чутким.

            * * *

“Душа сухой обязана пребыть”

(В.Ефимов)

Душа сухой...
А, впрочем, все равно:
моя мокра, как будто нос щенячий,
как в утренней испарине окно,
как летом в луже воробьиной мячик.

Душа сухой обязана...
Но нет...
Живет себе — темна и безотчетна.
И в шатком снеге вдруг находит след
других шагов, уверенных и четких.

А там — за ним
слепой огонь горит,
и выхватив случайно из снежинок,
он болью жадной душу прокалит
и высветлит до тоненьких прожилок.

 

            * * *
Слабо колышется снежная сетка.
Холм и береза, на ней
пара ворон, что на тоненьких ветках
кажутся взгляду крупней.

Что же за ним — за нехитрым пейзажем,
если однажды легко
взгляд древоточцем в немыслимом раже
вдруг пробуравит его?

Тьма ли столетняя, пыль, паутинка,
в стенке изогнутый гвоздь,
Божье чело, воровская ухмылка,
близкая жалоба звезд?

Или, быть может, за ним бестелесность
сирым дитем голосит,
рвется с изнанки в открытую местность,
в трещинке каждой сквозит?

 

Сверчок в радиоприемнике

“Тяни последнюю ноту”

(Луис Макнис)

Зачем он забрался туда, дурачок,
в сплетения пыльной проводки
оглохший от треска эфира сверчок,
от музыки близкой и сводок?

И все же свербит он в короткой тиши
и, вроде бы, даже отважно —
со страху ли, сдуру, по зову души,
с отчаянья? Впрочем, неважно,

И можно в запечье сбежать и заснуть,
но знает одну он заботу:
меж музыкой Гайдна и Баха тянуть,
тянуть до конца свою ноту.

 

            * * *
Приходит час и страху увядать
иль рваться пряжей в темноте сердечной,
и скрипке сипло за окном играть
в глухом дворе о временном и вечном,

где плакальщиц воронья суета
у красного раскрытого футляра.
И станет вдруг доступна простота
твоим стихом зашептанного дара

неспешно жить,
смотреть в свое окно,
лущить фасоль,
тянуть за словом слово
и наблюдать как светится вино
меж пальцами в стакане стограммовом.

Все хорошо...
Еще хранит тепло
сиротское, беспамятное, птичье
карман глубокий старого пальто,
в котором ты найдешь лишь пару спичек

да медный грош с табачинкой сырой,
прилипшей крепко к полустертой решке.
Все хорошо...
Над бездною с тобой
чертополох,
боярышник,
орешник.

 

            * * *
О, если б мне в прозрачный пузырек
набрать чуть-чуть сегодняшнего солнца,
и чтобы этот благодатный сок
мерцал и жил, и трепетал на донце.

Я в темный полдень ставил бы на стол
его, где хлеб, солонка и чекушка,
иль ночью горклой, от кошмаров зол,
тихонько б клал на мокрую подушку,

чтоб жгучим светом захлестнуло сны...
Мой пузырек, ты, как настой чесночный,
спасешь меня от всех чертей зимы,
как водится, бесснежной и бессрочной.

 

            * * *
Не выдаст Бог. Свинья не съест. Кривая
в последний миг с окраин бытия
на свет центральный выведет. Я знаю:
все сущее, живущий, за тебя.

И камень раскрошившийся, и льдинка,
стена сырая, пузырек в стекле,
орехов горечь, паданцев кислинка,
волшебная трава на пустыре.

Они с тобой... И так случиться может —
зажжешь утраты тоненький огонь,
и снег внезапный на плечо положит
большую милосердную ладонь.