Паола Урушадзе — автор поэтических сборников “Сперва был сад...” (1986) и “Тбилиси—Тифлисъ...” (2002). Живет в Тбилиси.


                       * * *
На помосте скрипучем и шатком,
В тусклом свете осеннего дня
Расписной карусельной лошадкой
Детство смотрит в упор на меня.

Как знакомо упрям и бездумен
Этот взгляд растопыренных глаз...
Это он напророчил звезду мне,
О которую я обожглась...

Это он напророчил мне праздник,
Тот, которого нет до сих пор...
Так с чего ж он опять меня дразнит
По-былому бездумно, в упор,

Наполняя предчувствием чуда...
Не поверить? А вдруг... невзначай...
Боже мой, как он ласков и чуток,
Этот взгляд... Карусельщик, включай!
 
                       * * *
Варианты ухода...
Покуда ты жив
и еще ничего не узнал о душе ты,
отчего не продумать их в праздной тиши —
варианты ухода в бродячем сюжете...

А куда и о чем он — тебе невдомек...
И зачем он здесь бродит — в чужом ему веке?..
Мы в нем поздние гости — одни имяреки...
Все давно уже названо,
вспомни: Дамокл...
Они всех обошли — эти древние греки...

Сколько б нам ни роптать,
ни взывать к небесам,
ни просить: поновее сюжетец подкиньте —
все сведется опять к тем же утлым весам,
к тем же нитям судеб и быку в лабиринте...

И не так уж и важно, как душу отдашь...
Да и лучше б не знать:
ни о ком, ни о чем бы...
Но откуда она — эта странная блажь —
уходить вдруг в себя,
как слепой — в катакомбы...

Уходить, как в гриппозный озноб, как в забой,
как в мороз уходили по уши в соболий
воротник...
И беседовать тихо с собой,
и при этом не знать и гадать —
а с собой ли?..

 
                       * * *
                                        Кате

Будь начеку... Быть может, сквозь века
За нами, как в комедии Шекспира,
Какие-нибудь три весельчака
Из смежного подглядывают мира...

И наши беды, страхи и позор
Для них ничто — безделица, потеха...
Как сквозь забор, сквозь временной зазор
Глядят на нас и давятся от смеха...

А значит, мир не так уж сер и плох...
Ты не ершись — возможно и такое...
И не пытайся их поймать врасплох,
В ладоши хлопни, сосчитай до трех
И наугад им помаши рукою...

 
                       * * *
                                    Елене Гогоберидзе

В нашем старом круглом цирке
Стулья грохали, как пушки,
По ковру метлою чиркал
Заводной униформист...
Балагурил Белый клоун:
“А работать будет Пушкин?
Это кто тут избалован,
Кто тут на руку нечист?”

И по кругу шел с развальцей,
И грозил кому-то пальцем —
Так, как будто бы кого-то
Он и впрямь изобличал...
А чтоб мне не стало жутко,
Чтобы знала — это шутка,
Он по-доброму и чутко
Мне кивал из-за плеча...

Пахло трубочками с кремом...
Выходили Хан с Заремой,
Открывали нам Восток...
Сам — в чалме, в туфлях узорных,
Рукава в жемчужных зернах...
(Одалиски из гарема,
Разводя руками, немо
Разделяли наш восторг.)

Дирижер Рудольф Коняев,
Музыкантов погоняя,
Ни на миг — неумолимо —
Не сводил с манежа взгляд...
А оркестр был то нежен,
То стремителен, то бешен,
И притом ни разу мимо,
И притом все время — в лад...
Удивительное дело!
Ну а мне... мне так хотелось
В этот страшный, первый ряд.

Ах, какое было время!
Нам тогда читали Брема...
Нас водили в воскресенье
В старый, добрый зоопарк...
Там тюлень у входа фыркал,
И рукой подать до цирка,
И на каждой клетке бирка:
Кто сюда попал и как...
Этот Пятый день Творенья,
Это Божье вдохновенье
Нам давалось — за пятак...
А зверья-то сколько было,
Сколько блеяло и выло...
Кто куда и как исчез?!..
Там ведь было всякой твари
Многим больше, чем по паре,
А пернатых и не счесть....

Там орлы, как эскадрилья,
Вдруг распахивали крылья,
Вспоминая прежний пыл...
И держали на весу их,
Как оказывалось — всуе,
Только стряхивали пыль...

Там томился в черной луже
Бегемот печеной грушей,
Будто в собственном соку...
И по первому же зову
Выходил с раскрытым зевом...
Было вырезано “Лева”
На тугом его боку...
На боку — как на суку...

Был и страус в белой пачке,
Были даже лев с собачкой
(Он и вправду с ней дружил)...
Жили лани на откосах,
А внизу верблюд — в очесах...
Да и кто тогда не жил...

Шимпанзе жила в сарае,
Как изгнанница из рая
(За какой такой грешок?)...
Взгляд ее при каждой встрече
Был внезапен, как ожог...
Только что не говорила —
Тихо кашляла, курила...
И совсем по-человечьи,
Даже более — по-зэчьи —
Плечи кутала в мешок...

Ах, как время быстротечно...
А казалось, будет вечно:
Зоопарк, а после — цирк,
А потом и к деду в гости,
Леденцы клюя из горсти,
А в ушах — тигриный рык....

Обветшала та копирка...

Хоть по-прежнему до цирка
От него подать рукой, —
Для иной теперь салаги
Зоопарк шумит в овраге,
Да и цирк уже — другой...
 
                        
                       * * *
Княгиня Софья Яковлевна Святополкъ-Мирская
Рожденная княжна Орбелiани
Род. 1829 — Сконч. 1879
                                                Надпись на плите в Кашвети

Индекс Века, повторенный дважды —
в дате рождения и в дате смерти...

Как он любил вас —
своих избранных граждан!
В этой любви ни одно из столетий
с ним не сравнится,
Собор — свидетель,
надгробные плиты подробнее Тацита...
Завидую вам —
генералы, княгини, священники, дети,
навеки укрывшиеся в Девятнадцатом

Веке, закрывшем ладонью вам веки,
Веке, шептавшем: “А дальше не надо...”
Он все уже знал про кровавые реки
Грядущего века, текущего ада...

 
                       2000

О, откуда, с каких Елисейских Полей,
Из какой бесконечной, неведомой дали
Проскользнула к нам двойка и кольца нолей
За спиной закрутила и встала: “Не ждали?”

Еще тысячу лет шевелить ей хвостом,
Развивать и свивать его, бить им и щелкать,
И века по бокам огревать, как хлыстом,
И огнями играть из-под каменной челки...

Но пока пустота там, где встанут века
(В трех зеркальных озерцах, в трех нежных овальцах.)
Розовее младенческих век и зевка,
Значит, жизнь все еще дорога и легка,
Еще можно шутить, горевать, целоваться...

 
                       Мой Тбилиси

Весь в полотнах Каналетто
Тот — жемчужный — город дожей…

Но и ты не канул в Лету,
Ты сегодня тоже ожил
В этой старой киноленте —
В ее треске… в ее дрожи…

Дребезжа, бегут трамваи
По бревенчатым накатам,
Там и я, еще живая,
В чем-то клетчатом… за кадром…

Я бегу в веселой группке,
Улыбаясь стайкам встречным,
И не знаю, что ты — хрупкий…
Ты был старым… Ты был вечным…