Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2005, 9

Борозда — длинней

Рубрику ведет Лев Аннинский

Хочу дополнить Бориса Дубина, который в предыдущем номере “ДН” анализирует выпущенный издательством “Время” изящный томик “Абсолютное стихотворение”.

Сорок семь гениев мировой лирики. От каждого — шедевр в подлиннике, следом — филологический перевод (если поэт не русский), о каждом — краткое, емкое, как правило, блестящее эссе составителя Бориса Хазанова.

Начинается Пушкиным, завершается Бродским. Вот о нем и речь.

Бродского перечитываешь с особым интересом — в контексте уже не той прекрасной эпохи, которая его обижала, а в масштабе вечности. Где ему, как полагают знатоки, и уготовано место.

 

Приключилась на твердую вещь напасть:

будто лишних дней циферблата пасть

отрыгнула назад, до бровей сыта

крупным будущим, чтобы считать до ста…

 

Не сразу сообразишь, о чем речь. Но есть кончик нити: заголовок. Aere perennius. Прочнее меди. Отсчет — от Горация. В том же ряду Державин, Пушкин…

Никак не сомневаясь, что Бродский может быть осмыслен в таком ряду, начинаю вдумываться: что же он в него вносит?

“Твердая вещь” — памятник.

А что такое пасть циферблата лишних дней? То, что не твердо и противостоит памятнику — глотает накручиваемые циферблатом лишние дни. Заставить эту пасть отрыгнуть лишнее — значит начать диалог как бы с нуля, чтобы появилась возможность считать до ста.

 

И вокруг твердой вещи чужие ей

встали кодлом, базаря: “Ржавей живей”

и “Даешь песок, чтобы в гроб хромать,

если ты из кости и из камня, мать”…

 

Стилизация вульгарного базарища настолько хороша, что воспринимается не как орнамент, а как суть. Кодла матерится виртуозно. Песок — символ непрочности — и камень либо кость — символы прочности — почти теряются в потоке такого толковища.

Такой базарной фене должна противостоять лаконичность, даже и безотносительно к сути.

 

Отвечала вещь, на слова скупа:

“Не замай меня, лишних дней толпа!

Гнуть свинцовый дрын или кровли жесть —

не рукой под черную юбку лезть…

 

Юбка побуждает вспомнить давнее открытие Бродского: здесь конец перспективы! Лезть бесперспективно — ничего не откроется. Свинцовый дрын и кровельная жесть перспективу несколько оживляют, но суть все та же: как смеет кодла не признавать памятника?

Ей и отвечено:

А тот камень-кость, гвоздь моей красы —

он скучает по вам с мезозоя, псы.

От него в веках борозда длинней,

чем у вас с вечной жизнью с кадилом в ней”.

 

С кадилом? Ну, понятно: у вас, псы, борозда коротка. У вас вечная жизнь в иллюзиях, а у меня в натуре.

Что же должно быть на душе, чтобы возникла такая тяжба…

Так эта тяжба — суть?

Гораций перечислял свои заслуги, которые сегодня могут показаться “довольно скромными” — он “ввел в латинскую поэзию эолийские метры” (имеются в виду прежде всего размеры Сапфо и Алкея, — поясняет Борис Хазанов).

Пушкин несколько расширил перечень деяний: у него — свобода наперекор жестокости, чувства добрые, милость к падшим… И срок определен: пока жива поэзия.

У Бродского срок геологический: с мезозоя, что для культуры означает без срока. И без статьи (то есть без перечня заслуг и деяний).

Вся магия, стало быть, в том, как умело поэт объясняется с теми, кто не понимает величия.

Это и вносит преемник Горация и Пушкина в сокровищницу мирового духа. Это борозда, коей он продолжает тысячелетнюю пахоту культуры. Борозда — длин-
ней
— таково определение ее ценности и таково финальное ощущение от ХХ века, который, по определению Хазанова, “догнил на наших глазах”, а теперь предъявляет себя вечности.

Версия для печати