* * *

О верных приметах,
которыми бедность мечтает,
о нищих поэтах,
чьи книги никто не читает,
о лебедях диких,
сквозящих в прореженных кронах,
о мудрых владыках,
которым неловко на тронах,
о красках неярких,
своих ощущеньях недужных,
о ставших на якорь
фрегатах, когда-то воздушных,
о днях неказистых,
в которых серьезность былого, —
об осени жизни,
об осени духа и слова,
о зимах и летах,
оставшихся там, за порогом,
сказать напоследок
спокойным обыденным слогом...
 
  
* * *
Вспоминается парк — захудалый, старинный,
небольшой городок, утонувший в былом.
Я стою перед пыльной газетной витриной
с пожелтевшей газетой под грязным стеклом.
 
Рядом скучная клумба, из гипса скульптура,
и по радио маршей бравурный надсад...
Я ищу результаты футбольного тура,
что игрался когда-то полвека назад.
 
Перед старой газетой стою,
                                           а за нею
разбежались дороги, и все — в забытье.
В этот миг для меня ничего нет важнее,
чем узнать, как сыграло Динамо мое,
 
потому что еще не утрачена цельность
восприятия мира внутри и вовне,
и футбольные страсти — такая же ценность,
как запруда, и солнце, и Лелька в окне.
 
Вот окончится детство,
                                    и взрослою данью
жизнь обложит меня, как и всех остальных,
и заставит дополнить мое мирозданье
рядом скучных подпорок бетонно-стальных.
 
Что ж, могло и похуже закончиться это — 
находился бы в толпах слепых и немых.
Но припомнится парк, и футбол, и газета — 
и дыхание снова прервется на миг...
 
Сентябрь 2000
 
 
Три стихотворения 
с эпиграфами из Александра Ревича
 
1
                               ...чистый листок на столе...
 
Тень на оконном стекле,
чистый листок на столе,
том словаря, карандаш —
добрый домашний пейзаж.
 
Над белизною листка 
мягко взмывает рука,
и возникает строка
в белом пространстве листка.
 
И возникает река,
сонный покой городка,
дом у реки на виду,
сад и качели в саду.
 
Я возникаю в окне
в белой сорочке, и мне
десять-одиннадцать лет
от появленья на свет.
 
И в возрожденном былом
я у окна за столом,
тень на оконном стекле,
чистый листок на столе…
 

2
                               ...и тень дворовой липы...
                                     
Из дома выбежать стремглав
во двор, под тень дворовой липы,
родимых лиц дагерротипы
в архивах мозга перебрав,
и резко высветить одно — 
через ветвей переплетенье — 
лицо в окне,
                    а я из тени
как раз гляжу туда, в окно, — 
и понимаю, что забыл,
увы, подробности и даты — 
все это где-то и когда-то, — 
а только помнится, что был
старинный дом, зеленый лад
ветвей на белом переплете,
и я ловлю в окне напротив
наполненный любовью 
			       взгляд...

 
3
                         Кино начинается рано…
 
Кино  начинается поздно 
под небом в саду у реки.
Большие днепровские звезды
над нами висят, высоки.
Прекрасны и полны значенья
в дрожащих огнях небосклон,
экрана цветное свеченье
на фоне синеющих крон,
и девочка в платьице тонком,
ее голубая щека
во мраке,
                 и словно бы током
меня ударяет слегка,
и легкое наше касанье
рождает, мне кажется, свет, — 
а там, на неярком экране,
течет ординарный сюжет,
в котором немного событий,
почти ничего для души,
а только забота о быте,
усталость и труд за гроши,
утрата надежды и дома, 
болезни и плачи навзрыд — 
и все это нам незнакомо, 
а только еще предстоит, 
и что-то в героях мы ищем, 
пытаясь узнать наперед… 
Её и меня по жилищам 
полночный троллейбус везет. 
Мы так и не поняли толком, 
про что это было кино, 
но девочка в платьице тонком 
глядит отрешенно в окно.
 

* * *
За горизонтом Чистые Пруды
и Современник, бывший Колизей.
Все больше утекающей воды.
Все уже круг стареющих друзей.
Там Грибоедов смотрит на метро,
там спозаранок голуби не спят, 
и под шуршащей дворницкой метлой
там даже в марте рыжий листопад.
…Ушедшей жизни запах, вкус и цвет
ко мне порой приходят по ночам.
Здесь листопада и в помине нет,
и в городе прудов не замечал.
Нет совпадений, нет созвучных нот — 
не растирай усталое чело:
как, объясняя, избежать длиннот?
Слова с нуля не значат ничего.
Я радуюсь оранжевой весне,
я выбрал эту жизнь — одну из двух.
Но не спросясь являются во сне
трамвайный звон и тополиный пух.
 
26 февраля 2001
 
 
Вослед Леониду Мартынову
 
Пришло какое-то прозрение,
пришло какое-то признание,
а с ними — легкое презрение
и даже чуть негодование:
они, как знаки препинания
в большом и сложном предложении,
развиться не позволят мании,
что ты недалеко от гения.
Нет, далеко! Твои прозрения — 
не на года, а на мгновения.
Нет, далеко! Твое признание — 
отнюдь не то, что осознание.
Все это следствие звучания,
ну, может быть, и уважения,
но не резон для увенчания
или для головокружения.
Все это дело предпочтения:
кто любит суть, кто волхвования;
а гений внятен без прочтения —
одной  лишь магией призвания.
 
Май 2001
 

* * *
                           Александру Поволоцкому       
 
Я слишком долго собирался,
я слишком долго примерялся,
я слишком долго примирялся
и всё чего-то ожидал:
тонул в мечтаньях и угрозах,
погряз в бесчисленных вопросах,
взял, наконец, суму и посох —
и вот на поезд опоздал.
 
Во мраке тает утомленно
фонарь последнего вагона,
и опустел асфальт перрона,
и поезд набирает ход.
Нет смысла плакать и смеяться,
сума и посох пригодятся —
пойду пешком, и может статься,
что по дороге повезет.
 
Иду — то рядом с колеёю,
то ухожу в сухую хвою,
и скрашивает все живое
земные тяготы пути.
Чем Бог пошлет питаюсь в поле
и в неизведанном дотоле
знобящем ощущенье воли
пытаюсь сам себя найти.
 
И вдруг на выходе из леса
в воронке адского замеса
я вижу рваное железо,
осколки битого стекла…
Я опоздал на этот поезд,
а он, нацелен и напорист,
лежит, так страшно успокоясь
там, где судьба подстерегла.
 
Озноб как будто… 
                  Что со мною,
когда погода ближе к зною?
Суму поправлю за спиною —
и снова побреду во мгле.
Я шёл, куда глаза глядели,
и вот увидел в самом деле,
что я Тому, Кто знает цели,
пока что нужен на земле.
 
Январь 2002

 
* * * 
                                    								В.
 
Из дома утром выходя,
припомнил я в виденьях странных,
как мы спасались от дождя
на утлой лодке в Заречанах,
и как на берегу крутом
месили розовую глину,
и как в лесу нашли потом
всю в каплях радужных малину.
 
Но век спустя о чем же речь?
Ведь не о неге беспредельной —
о свойстве памяти отсечь
всё лишнее в картине цельной:
убогий дом, где мебель — хлам,
еду в занюханной столовке, —
для дураков, подобных нам,
советский отдых по путёвке.
 
И потому в душе моей
не два набора впечатлений —
день из июльских жарких дней
и сумеречный день осенний, —
а сок малины на губе,
и дальних молний полыханье,
и только прикоснусь к тебе, 
как пресекается дыханье…
 
Март 2002
 

* * *
                              Шломо Эвен-Шошану
 
Язык — могучий образ правоты,
с которой мыслят целые народы.
В иврите нет ни неба, ни воды,
а только небеса и только воды.
 
Нам не дано осмыслить до конца,
когда всего лишь погруженье длится,
что нет в иврите слова для лица,
а есть одно-единственное — лица.
 
Не оттого ли каменный кумир
не мог ужиться с племенем дотошным,
давно понявшим, как изменчив мир
и только с виду кажется несложным?
 
Язык с печатью тайны на челе!
В нем даже Бог, единый несомненно,
во множественном пишется числе —
поскольку Он везде одновременно.
 
Июнь 2002
 

Женевский сонет
                             Александру Ревичу
 
Чуть желтоватый мрамор на стене
и надпись по-французски: в этом доме
тогда-то жил Агриппа Д’Обинье.
В моем дому, в тяжелом красном томе
 
он жив опять, со шпагою в руке,
с другой на рукояти пистолета
и говорит на русском языке
стараниями русского поэта.
 
Как и Агриппа, он, поэт и воин,
Господней был защиты удостоен
в стране, где жив, пока ты глух и нем,
 
и выдержал раненья и гоненья,
и ныне стал по праву со-творенья
соавтором «Трагических поэм».
 
Август 2002

* * *
                                           Сергею Канчукеру
 
Увы, все трудней отрываться от грешной земли:
зависим от денег, болезней и даже погоды.
Все лучшие годы похоже что в детстве прошли,
а нынче проходят уже и нелучшие годы.
 
Земная рутина ухватит тебя и ведёт,
а пикнешь — прищучит, еще и прикрикнет сурово,
и жизнь, как посмотришь вокруг, — несмешной анекдот
в припушкинском, давнем значении этого слова.
 
Но если в душе сохранился тайник и родник,
не стоит скорбеть, несмотря на любые утраты:
у нас остается с рождения данный язык –
мы с ним полнозвучны, красивы, умны и богаты.
 
Январь 2003
 
* * *
Удалась ли жизнь? Заболоцкий сказал бы — нет,
ибо рано умер, в лагере был и в ссылке.
Но тогда откуда утренний этот свет,
где на сером фоне золотистой зари прожилки?
 
Но тогда откуда утренний этот звук,
где в прозрачной роще слышно листа паденье?
Но тогда откуда морозной свежести дух,
что приходит и в нас остается, как наважденье?
 
Это всё из слов: это в них земля и вода,
наших душ покой, наших судеб чёт или нечет.
Удалась ли жизнь? И стихи отвечают — да,
вопреки всему, что ломает нас и калечит.
 
Апрель 2003
 
 
* * *
Старинный лист верже в чернильных пятнах ржавых,
в заглавных кружевах и брызгах побежалых
там, где цепляло лист гусиное перо, —
автограф из бумаг великого поэта…
В музейной тишине смотрю на чудо это:
чеканные стихи, а выглядят пестро.
 
Но если лишь смотреть на партитуру Баха,
там тоже не найти вселенского размаха
в курьезной толчее бемолей и фермат.
А все же в пестроте линованного стана,
что создана рукой, таится, как ни странно,
звучанье тонких струн и трубчатых громад.
 
Вот так и у стихов особая фактура:
они не только текст, они и партитура —
те, на которых есть Всевышнего печать.
Для нотного ключа в них не найдется места,
не требуют они солиста и оркестра,
но правило одно: стихи должны звучать.
 
Апрель 2003

* * *
Что нужно для жизни? Не так уж много —
здоровье, крыша над головой,
благословенье Господа Бога:
трудись и люби, покуда живой.
Еще, конечно, над чем трудиться;
еще, конечно, кого любить;
еще, конечно, добрые лица,
горю готовые пособить;
две-три пластинки или кассеты;
несколько книг, не порющих дичь…
Живи, люби, трудись и не сетуй –
мол, ничего не сумел достичь.
К чему искать искушений новых,
впадая в поздний самообман,
ежели ты угадал в основах
своей планиды Господень план.
Нельзя же считать простым совпаденьем,
что всякий раз, когда на краю
неверный шаг угрожал паденьем,
Он подставлял десницу Свою.
 
7 мая 2003