Расставанье. 1941 год

Расставались, помнишь,
                                                 отдавались
Сердцем, телом — только бы отдать.
Расставались — с горем оставались,
Отдавались, чтоб не опоздать.
Чтобы не ушел недоцелован,
Чтоб ушел — с обидой незнаком.
Расставались —
                         оставались словом,
                         в горле комом,
                         в сердце сквозняком.

...Ты с подножки падала, как за борт.
Дым из топки — тучею ворон.
И рванулось полземли на Запад,
Отколовшись
                        Прямо по перрон...

 

Родине

Я был с тобою и — тобой! —
Опорной твердью голубой,
Что вдруг опоры не находит...

Ужель из памяти уходит
Последний бой,
Как первый бой?

Мы не дали тебя убить —
Сердец беспримесная плавка.
А кто не даст тебя пропить,
Проспать,
Продать из-под прилавка?!

7.04.82 г.

 

* * *

Возглашали тирану хвалу —
славились.
А сегодня возводят хулу —
славятся.
А Россия — пытай на колу —
справится!..

 

Молитва

Не пророк, не иудей,
Не работал под мессию.
Господи!
             Спаси людей
И особенно Россию.

Этих дельных мужиков,
Баб двужильных и дородных —
От разбоя и оков,
И порывов благородных.

Господи, прости врагов,
Развенчай невежд на троне,
И не дай растить рогов
Той и этой обороне.

Дай любить нам
                         и страдать,
Созидать плоды земные, и иные
И иные! —
Где пребудет благодать.

 

Часовые земли

Ты прости мне, родная,
непременно прости!
Не умел никогда я
по лощинам ползти.
Грудь не прятал под латами.
Под обстрелом вставал.
Жизнью той,
что дала ты мне,
я всю жизнь рисковал.

Сам не помню я юности.
Да была ли она?
По-над крышами — “юнкерсы”.
За плечами —
война.
Шли безусые рыцари
сквозь дожди и снега
и с открытой позиции
разбивали врага.

 

* * *

Я жил без страха,
                         как ребенок:
я знал, что руки — для объятий
и для работы. Брал рубанок,
резец и чурку — был ваятель.
А не воитель!
День — как рама,
в смешеньи красок, в блеске лаков.
Я знал, что женщины —
                                                как мама —
добры и ласковы. И ласков
был сам,
и в мир входил для мира.

Но черный день сыграли трубы —
двадцатый век, железный ирод,
в моей крови полощет зубы.

 

* * *

И водка разливалась, как вода.
И мальчики сухие не пьянели.
И только очи серые — синели:
Им было — до любви,
Не до стыда.
Мы жили оттого, что иногда...
Мы кол с дощечкой в землю забивали
И дальше шли на риск и напролом;
Мы жили оттого, что забывали
Оставленных навечно под колом,
И в новые вступали города.
И снова — залп,
И два стакана водки,
И где-нибудь на склоне — незабудки:
Они-то не забудут никогда.

1961

 

* * *

Нельзя во имя жизни убивать:
Слезами все — и кровью! — отольется.
Наш ярый флаг
Кровавой птицей бьется —
И рвется, и не может улететь.

Как просто было все предусмотреть,
Особо то, что в руки не дается.

Нельзя во имя жизни убивать —
Живую душу ломом выбивать
Из глиняного, хрупкого сосуда.
Нельзя особо,
                                    если ты не бог.
Душа — не вздох (ни выдох и ни вздох) —
Ничто и все,
Она — простое чудо.

А как нам не хватает простоты!
Мы городили
                                    царство-государство,
В фундаменте которого — коварство
И зла взрывоопасные пласты...

 

* * *

Снова — фронт: с пополненьем прибыл
прописался у старшины.
Здесь по-прежнему главным — триппер,
бог Отечественной войны.
Говорит старшина:
— Будь, как дома!
А в каптерке, один на один:
— Есть гандоны?
Я дал “гандоны”
и в пробирочке — сульфидин.
Подфартил мне знакомый медик.
Чтобы меньше со мной — возни:
— От припадков, — сказал, — вот эти...
И от триппера вот... возьми.
Мне теперь не житье — житуха:
оснащен и одет — сполна.
Вот ведь, братцы, какая штука!
Затянулась, видать, война...

 

* * *

Не дорогами изгнанья —
тонкой тенью по стене
жизнь, как боль воспоминанья,
возвращается ко мне

в эту каменную нишу,
где, как каменный, стою —
что-то вижу,
что-то слышу,
до чего-то достаю...

 

Простенок

Простенок в избенке украсили фото:
Глядишь то на группу, то тянет к портрету.
Но год, как, сбирая людей на работу,
Не ходит начальство в развалину эту.
А кто и зайдет — ничего не добьется:
Здесь старая слепнет, на ухо тугая.
И только простенок глядит и смеется,
И жизнь у простенка как будто другая.
Он косами вьется, поводит плечами,
И, кажется, вот — распахнет полушалки,
И, кажется, парень с очами-ночами
Заткнет самокрутку за бортик ушанки.

Отава шуршит, а скотина без корма.
Гуляет амбарами снежная замять.
Но смотрит простенок незлобно, нескорбно,
Смеется простенок
Чужими глазами...

 

* * *

Имел и врага настоящего,
И “лучшего друга” имел,
В крылатом дюралевом ящике
Младыми костями гремел.
Спасался — увы! — без спасения,
Как нищий, в чужом шалаше.
И собственный смысл воскресения
По собственной знаю душе.
Чего еще жаждать?
                                    Да нечего!
Пока превращает судьба
Бездушье раба человечьего
В бесстрашие божья раба...

 

* * *

Что до меня —
                         я прожил шестьдесят —
А ты еще и жить не начинала.
Болезненно себя припоминала —
Глаза твои испуганно косят.

Что до меня —
                                     я видел светлый миг —
Почти отмылся, вывалявшись в луже.
Ты, милая,
Не хуже стран иных,
Вожди твои иных вождей не хуже.

Не ты одна в сердечной нищете,
В пустой тщете ребяческого блуда.
Что до меня —
                                     я подошел к черте,
Где все исходит к чуду
И от чуда...

 

* * *

Она жила с немецким офицером,
Холодным и седым, как русский снег.
И не врагом —
                                    казался миром целым
Ей этот чужеземный человек.
Был смел, как черт,
Бросался в бой, как в ливень.
Не сдвинул брови, взятый на прицел...
Из ночи в ночь
                                     упорно
слово “lieben”
руками разъяснял ей офицер.
Он первым был,
Он в жизнь вошел сначала.
Затмили свет два вздернутых крыла.

Она солдат советских не встречала.
Коротких писем с фронта не ждала
Она жила
             с немецким офицером.
Была по-русски преданной женой.
Он для нее остался миром целым.
И целый мир проходит стороной —
Проходит напряженно, торопливо,
Толпой газет
Врывается в жилье...
Не мощью танков —
Кротким словом “lieben”
Отечество отняли у нее...

 

* * *

Не люди, но нелюдь
Войну начинает,
Пузатые бомбы чумой начиняет —
Ученая нелюдь,
Натасканный сброд.
Народ ни при чем —
Не виновен народ:
Окормленный злобой,
И зельем опоен —
Он замертво пьян,
Он живьем упокоен,
Он вымочен,
Высушен,
Выжжен огнем —
Погиб он,
Лишь память бессмертна о нем.