Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2005, 4

Всего, быть может, полчаса

Стихи

Наталья Аришина родилась в Баку, в семье флотского врача. Окончила Литературный институт. Автор четырех стихотворных книг: «Терновник» (1983), «Зимняя дорога» (1985), «Прощание славянки» (1994), «Терновник. Избранное» (2003). В писательском Союзе состоит с 1987 года. Живет в Москве.


           Переделкино 

                 И нам сплетут венок из лавра
                 Или из свежего сельдерея1.
                                              Гораций
Зелень на воде, мостик через реку,
кони, наследив, к водопою шли.
Не благодаря римлянину-греку
здесь античный стих пер из-под земли.

Стало все чужим — время, говор, лица,
и родной теперь разве что погост.
Но с утра в саду та же свищет птица
в буйных лопухах в человечий рост.

Гефсиманский сад не был нараспашку.
Господи, спаси от напрасных зол.
Помнишь, как, надев белую рубашку,
в соснах промелькнув, он к Тебе пошел? 

Сеть со мной плетет, прячется арахна,
роет норку мышь, злейшая из муз.
Близко пробежит — веником шарахну,
шепотом кляня кровность наших уз.

* * * 
Цвета амазонита волнуется море,
а за ним розовеют врата ойкумены,
а над ним, отзываясь малиновым звоном,
с непомерных высот опускается солнце.
Промахнулось, в ворота оно не попало,
и врата ойкумены погасли миражем.
Спорил с небом цикорий, у ног голубея,
в тамариске цикада паслась заводная.
Все окутали сумерки. Небо померкло
и отнюдь не торопится вывесить звезды.

Шесть походов, прости мою, Господи, душу,
докатились сюда и подковой у моря
навсегда за Россией оставили город
и немалою кровью его оплатили.
Шаг осталось шагнуть, чтобы кончилась суша.
Лишь волна на волну в темноте набегает.


           Большая Суша
								Памяти Татьяны Бек

В мегаполисном сердце под аритмию,
под сурдинку ее, под ее угрозы
обещала себе, что вовек не стану
покидать семихолмие роковое.
	Вейнянмёйнен в чреве Огненной Рыбы
	добывает огонь, и рокочет руна,
	ищет Винонен, горьким темнея ликом, 
	злую истину в море огненной влаги.
	Возвращаюсь с Запада восвояси.
	Спешно маятник жизни, со свистом ходит.
	Возвращаюсь с Востока, лечу обратно.
	Автобаны мелькают, теряют звезды
	то одну, то другую свою подругу.
	Трус объял острова — и Большая Суша
	на японский ужас глядит китихой,
	ошельмованной двадцать первым веком.
	Потому ль, что слаба я глазами стала,
	стала видеть не то, что глазами видят,
	от Балтийского моря до Океана
	по былым маршрутам шутя гуляю.
	Календарное время вполне условно:
	целый век растеряешь — и не заметишь.
	Светом Рыб освещали мое рожденье,
	но далекие звезды так тускло светят.
	А теперь догорел и светильник Тани —
	и хронически не хватает света.
На Ваганьковский холм налетела туча.
Для февральской погоды закон не писан.
Кверху брюхом теченье плотвицу тащит
и пером золотым, как с огнем, играет.


* * * 
Я прочла твою рукопись, молча расставила знаки
под гипноз полнолунья и вой одичалой собаки.

Под окном шелестело листвою иудино древо
и мигалками звезд освещалось то справа, то слева.

Что мне эта осина, что висельник этот Иуда? 
Как прикажешь мне век доживать, не надеясь на чудо? 

Вопреки одичанью, предательству, лунному свету
я прочла твою рукопись — другого прибежища нету.


* * * 
									Памяти Яна Гольцмана 

Протиснусь под своды, беленые мелом.
Приводит ко гробу людской коридор.
Круг певчих застыл в облачении белом.
Похож на консилиум маленький хор.

Поплачу, оставлю горячий огарок
под образом жарко сгореть до конца.
Какой тебе ангел пасхальный подарок
вручает на небе от Бога-отца? 

Апрель начинался широким разбегом,
казалось, наступит цветенье вот-вот,
Поминки — под снегом, и Пасха — под снегом.
Пускай тебе больше без нас повезет.
Апрель, 2000.

           Кронштадтский маршрут

Не прячь усталое лицо
с глазами, темными от влаги, — 
упало вялое словцо
на пожелтевший лист бумаги.

Мои последние цветы
свернулись в трубочки по вазам,
мои маршруты и мосты
все неизбежней раз за разом.

В Москве не строят разводных 
мостов и тусклой ночи призрак 
не мечется, нещадно в них
кляня разлучников капризных.

Но двух столиц тяжелый гул
все явственней в осенней стуже.
Ну хоть бы кто-нибудь уснул
и мирно выспался к тому же! 

Сестра на острове в ночи
дождется телефонной льготы,
помехи все перекричит
беспомощным «Ну как ты? Что ты?»

Привычное житье-бытье,
но ветер всхлипнет тонко-тонко.
По дамбе к острову ее
несется пыльная щебенка.

* * * 
									В.П.
Пейзажик с полем и погостом
молчит, чуть-чуть повеселев.
Большим болезненным наростом
торчит подворье меж дерев.

Кого, однако, на свободу
электропоезд выносил? 
Уже на дикую природу
не хватит времени и сил.

Смотревшая на вещи просто,
заглядывай и в небеса,
коль до ближайшего погоста
всего, быть может, полчаса.

* * * 
Боюсь дневник отныне завести — 
так ни к чему ни даты, ни огласка.
На остров наш морского нет пути –
одна по дамбе ледяная тряска.

Она была тишайший человек
на острове ее последней драмы.
Не только год — уже двадцатый век
прошел и сгинул после смерти мамы.

Звоню сестре. Звонят колокола.
Звенит метель и плачет у порога.
Поплачь, поплачь, чтоб снова пролегла
морская гладь, кратчайшая дорога.

* * * 
Прелестно юное созданье.
И я не стала возражать,
когда вернули мне тетрадь,
прощебетавши назиданье: 
«Здесь героини сплошь старухи,
откуда в них возьмется прыть? 
Они в округе мрут как мухи,
а мы хотим летать, любить!»
Мне разбираться не пристало,
о чем ее пупок поет.
Украшен блестками металла
не знавший бремени живот…

1 Перевод Бориса Пастернака.

Версия для печати