Ностальгия

Что-то деется впотьмах? 
Просто кончилась эпоха
и поэтому в умах — 
чепуха и суматоха...

И поэтому в душе
почему-то нет уюта,
здесь соседствуют уже
суматоха и валюта…

А когда-то просто так
беззаботно водку пили
и романтиками были,
да остался пух и прах

от отчаянных времен,
от всемирного пожара,
от торжественных знамен 
и от прочего угара.

Но сквозь уголья — нет-нет! — 
пробегая между нами,
вдруг прорвется тайный свет
и невидимое пламя...

Это ярко — как Матисс!
Вровень Баху или Богу — 
неуместный романтизм
в криминальную эпоху.


Интервью

— Мой создатель, зачем 
эта боль, 
эта хвойная темь,
эта вольная жизнь под ночным небосклоном,
зачем
мотоциклы ревут,
восславляя пространства в дыму,
только шлемы хрустят — 
это время летит, — 
почему, мой создатель, кричат
от любви, 
как кричат от ножа,
проклиная судьбу, 
но скажи, отчего хороша — 
до озноба, до слез, до тоски — 
эта жизнь,
и зачем
разметались снега
на пространствах великих поэм,
не записанных нами,
в которых,
невесть отчего,
набегает туман на дома,
и в округе черно
над асфальтом тугим
и над кляксами хриплых ворон,
и возлюбленные
выбегают на черный перрон
с опозданием, ибо
уходят составы твои
от любви, по любви, до любви,
но, зови не зови,
непонятно зачем
вдруг охватит запястьями вьюг
твоя участь — 
и вновь
вовлекут тебя в замкнутый круг
эта горечь,
озноб,
этот храп,
эта вольная жизнь, — 
но, создатель, почто
Ты смиренно и глухо молчишь?

 — Я не знаю,
зачем,
знаю трепет дыхания лишь...


17 декабря 1975 года

Утром выбежишь:
— Привет,
 Синь-Зима,
снег, шуршащий, как билет 
 в cinema...

Снова заморозки — 
 хрусть 
 под ногой,
и опять прозрачна грусть
 и — покой...

Снег узорною тесьмой
 метит путь...

 — Напишите мне письмо
 кто-нибудь!


Собрания
(из лирики советских времен)

Почему-то поэты не пишут стихов,
в основном, говорят об изданиях,
а другие под гнетом страстей и грехов
выступают на шумных собраниях!

В микрофоне мучительно копится тлен:
демагогия, как паутина, — 
да, и он профсоюза сознательный член,
да, и он даровитый мужчина...

И покуда словесный метет суховей,
выгорают таланты и мнения,
а российская муза в печали своей
переходит на прозу и прения.

Я и сам отсидел не часы, а года
на собраньях словесного «цеха»,
от которых в душе не осталось следа — 
ни оваций, ни звонкого эха...

Я поэтов люблю — не когда говорят
на собраньях со скукой убийственной,
а когда задыхаясь и плача творят
свои, может быть, вечные истины!

Я люблю их, создателей метаморфоз,
сочинителей од и сонетов!

...но опять почтальон приглашенье принес
на собранье московских поэтов... 


* * * 
Вот чудесная женщина, но у нее
нет уже никакой перспективы,
хоть крахмально хрустит кружевами белье 
и глазища смертельно красивы.

Вот мужик, молодой и вполне деловой,
полон силы и полон надежды,
он и знать не желает о том, что его
расстреляют в субботу в подъезде...

Незаметно реальность меняет черты,
поражая своей простотою,
и уже ты стоишь у последней черты,
а скорее всего — за чертою...


* * * 
Вот и свистнул с небосвода,
как разбойник-соловей,
снег двухтысячного года,
раскрываясь в синеве...

То ли белым парашютом,
то ли розой сквозняков
над великим неуютом
двадцати былых веков...

И раскрутится, и всхлипнет
с недокраденных икон 
мой заснеженный Египет,
рехнутый Иерихон...

На пергаментах былого,
не скарябанных вполне,
новое проступит слово
о любви и о войне...


Берег

Мы стоим на песке,
 он шуршит, как бездонное время,
он хрустит и скрипит,
 до кости ущемленный песок...
Замерев от тоски,
 мы влачим непосильное бремя
человеческой жизни в развалах великих эпох...

Этот берег гудит, сквозняками навылет продутый,
мы стоим на песке, за собою не зная вины,
и пускай на березе хрипит кружевной репродуктор
и бездомное эхо сливается с плеском волны.

Мы стоим на песке.
 Он воистину наш, этот берег,
сквозь туманы сочится густая заря, словно сок,
снова хочется жить, 
 снова хочется плакать и верить
в час, когда под ногой расступается вечный песок.


Книгочей

Нам жизнь известна не из книг,
 				хоть и читали,
и тьмой обрезов золотых
				 легко шуршали.
Листали прописи брошюр
				 и фолиантов,
взвив парашютом — абажур
				 над тьмой талантов!
Но — наяву, но — не из книг,
				 рвалась судьбина:
из тупиков, из проходных,
				 как пуповина...
Отчаянна и горяча,
			 как божья милость,
металась, темное крича,
			 в душе дымилась.
Обводят синие круги
			 твои подглазья.
Жизнь! Разметали сквозняки
				 ее соблазны...
Она являлась
		 вне систем
				 тысячеликой
и не записанной никем
			 метельной книгой.
Жизнь!
	 Откровенья не избыть,
					 хрипя от страсти:
не в школах истиной знобит
				 и суть не в классе.
Пусть самой горькою из школ
					 на этом свете
тебя учили злость и боль
				 не в кабинете.
Тебя учили сентябри,
			 ночные реки
					 и все березовые твои
				 библиотеки...
Развертывалась жизнь твоя,
				 как будто повесть,
и под метелью бытия
			 щемило совесть.
Жизнь!
	 Не дочитана она
			 и не закрыта,
навек чудесна и полна
			 любви и быта...