Тростник 

                                       М.Г.
Лучше в небе журавль и синица в руке,
а записочки-сны в рюкзаке.
Чертежи-миражи… Не тужи — покажи,
расскажи о небесной тоске.
О воздушной реке, голубом тростнике,
о побеге олень-облаков.
Человек безполетен под тяжестью лжи — 
неужели же ты не таков?
Почерк клонится влево, а тут, как стерня — 
срезан жадной косой на корню.
Обижайся, как хочешь, сейчас на меня, 
все равно я тебя сохраню.
Лучше в небе журавль, лучше солнечный день,
лучше хлебные крошки синиц,
лучше быть только тенью отчаянных тем, — 
чем падение вверх или вниз.


* * *
Бессонницы зренье истрачено до конца.
Мучительно так не придется уже ночевать мне 
меж явью лица и вскипающей тайной лица, 
когда для защиты от будущего ничего нет.

Здесь падает тело, как глупый подстрочник, как дождь, 
а яблоко-сердце на счастье своем повисает.
И все, что, распутав ресницы, с утра украдешь,
под веками плавает рваными полосами.

Ты падаешь, тело, одно. Я же блочный жилец
на времени нитке, на счастья надломленной ветке.
Я только бессонный хранитель двух лиц,
слепец тонковекий.


* * *
Город, воронами разворованный,
точно горбушку, упавшую в снег
тающий, дворников яркие робы на
рваном ветру возвращают весне.

Стаи кричат чернотою пронзительной.
Утром проснешься — в новом снегу
двор, будто фильм для медлительных зрителей,
для замирающих на бегу.

Бродишь с прививкою пастернаковой
в венах гриппозных, с болью в скуле.
Как одиноки неодинаково
стертые знаки на мокрой земле!

Прошлое рвется клочками газеты, и
не прочитать мне его никогда.
Город растерзанный, город раздетый
мартовская омывает вода.

Как мне к тебе подойти, подступиться,
город? Ловлю тебя на живца,
запоминая открытые лица
пленкой засвеченного лица.

2001
	
Телеящик Пандоры
			
Ты сказал: мы с тобой говорили при нем 
чересчур на высоких тонах.
Я не спорю. Ну что ж, отсыпайся, Геракл, 
телеящик Пандоры подняв
в одиночку на шкаф, еле втиснув в коробку 
с пенопластом беспечным внутри,
спеленав простыней, точно раненого — 
потому как смотри, не смотри 
про нее, мой герой, — а война продолжает 
сочиться, сочится из пор 
отключенного монстра. 
Война-то идет до сих пор.

Ты, наверное, прав: лишь безумные жесты 
при подобном порядке вещей
что-то значат. Но так безымянные жертвы 
во вселенной твоей вообще
не присутствуют, даже помехой в общеньи 
со мной. Перешло бытие 
их в журчание радиоскороговорки
за посуды постылой мытьем:
перебиты все львы в городском зоопарке, 
уничтожены письмена 
древних стелл. Это мертвым подарки-припарки 
оставляет война.

Телеящик играет в коробку. 
Хозяйка зеркала разбивает. Сосед 
бесконечным ремонтом третирует пробки. 
Европейства рассеянный свет,
позолота искусств и существ отраженья, 
и взволнованные дневники — 
хрупкой жизни однажды служить продолженьем 
не сумеют уже никаким.
Ни мечты, ни надежды, ни новых наречий 
выговаривающиеся слова — 
только жесты любви до конца, безупречно 
означают: ты жив, я жива.


* * *
Против хода теряешь пейзажи, 
против воли — других.
Ничего тут жестокого, даже 
темп достаточно тих,
чтобы ты поняла и привыкла 
отвечать за одну.
Бесполезно выдавливать стекла
и выдергивать шнур.
Все равно никого не захватит
«я» в подземный поход, 
на прогулку по облачной вате
и в полеты над-под.
И пока оболочку-обновку
не сожгла изнутри,
проезжая свою остановку, 
смотри.


Отточие

Голова — черный ящик. И, кажется, не извлечь
тех, кого я любила. Все то, что когда-то любила. 
Повиликой внутри разрастается зябкая речь.
У нее дефицит хлорофилла.

Но природа двуслойна, поверь мне, что будет не так,
как снаружи: не лодка с печальною хвоей под килем, 
не оскомина медных тарелок, — а темнота
и мерцание точки. И мы никого не покинем.

Так же вспышками память живет, как в знакомой среде,
только ярче она у бесплотных, глухих и незрячих.
Что же легче подумать о страхе ничто и т.д., 
о случившемся с нами не зря чем?