Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2005, 12

Рождение песни

Стихи. Перевод Георгия Ефремова

Генрикас Радаускас родился в Кракове в 1910 г. Учился в гимназии и учительской семинарии Паневежиса. В 1930—1934 гг. — студент Университета им. Витовта Великого (Каунас). В 1940—1941 гг. — секретарь управления по делам искусств Наркомпроса, в 1941—1944 гг. — редактор государственного издательства в Каунасе, с конца 1943 г. — там же заведующий производством. В 1944 г. бежал в Германию, в 1949 г. переехал в США. В 1959—1969 гг. — сотрудник Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Первые стихи опубликованы в 1929 г. Умер в США в 1970 г.


Собачьи пересуды

Меж телеграфных меркнущих опор
С дороги, как с распахнутой ладони,
Я вижу хуторов бесхитростный набор
На дымчатом осеннем фоне.

За пестротой берез, за лавой льна
Пастушьи переклики в зарослях пугливых.
Ленивый ливень, как луна,
На конских гривах.

Забыл про дробь рассыпчатую дятел.
Ночная туча как веретено.
Мир очертания утратил.
Темно.

Куда иду — лишь немота и сон там.
Плесканье черных луж. Запретный зов.
И далеко, за горизонтом,
Ночные пересуды псов.


Барышне, которой нет


Она: святой небесный пух
И акварельное дрожанье,
А у меня — спиртовый дух,
И черти (или каторжане).

Она... Она совсем не та —
Не Маргарита, но блондинка.
Невинность, нежность, чистота.
Несовременность поединка.

Живу с газетой. Например:
С Богемией, учетной ставкой,
Трухой сценических премьер,
Самоубийственной удавкой.

Ее глаза глядят с полос,
Из нонпарели и петита.
И смех ее — белей волос...
Блондинка — но не Маргарита1.


Начальник станции


Ни валко, ни шатко
Служа колесу и прогрессу,
Пунцовая шапка
Выходит навстречу экспрессу.

Весь в месиве снега и дыма,
Немыслимый скорый
Проносится мимо
Хрипящей искрящейся сворой.

Начальник, бедней погорельца,
Взирает, нахохливши плечи, —
На два эти рельса,
На злые железные плети.

Не надо провидца, —
Вся жизнь улетает в безвестье.
И в небе кривится
Луна и ветвится созвездье.

С пустого перрона
Посмотришь: ни жарко, ни зябко.
Фонарный желток. И ворона.
Пунцовая шапка.


Рождение песни


Не строю, не вершу великие дела, —
Сижу, а надо мной акация бела,

И ветер облачный в ее ветвях ютится,
И вьет свое гнездо щебечущая птица,

И есть мелодия древесной той тиши:
Прислушивайся к ней и на песке пиши.

Я дудочку беру и песню подбираю,
Играю ветру в тон, и дереву, и краю,

И облако звучит — окраски неземной —
Над песенным холмом, акацией и мной.


Дождь


Дождь на стеклянных тонких ножках
Бежит по саду, тяжелея.
Вся влага — в лепестковых плошках.
Восторженно хрустит аллея.

Над рощей старая береза
Развесила дырявый купол,
И над водой пучки рогоза
Торчат безрадостнее пугал.

Гром с каждым разом говорливей,
И молнии уже не в ножнах.
По всей вселенной скачет ливень
На тоненьких стеклянных ножках.


Утерянный рай


Мы слышим в ночи беспредельной,
Как плачет колодезный ворот,
И этой тоске журавельной
Сердца негасимые вторят.

В дали разоренной Европы
Мы гарь мировую вбираем.
Но наши проселки и тропы
Мерцают утерянным раем.

Он с нами повсюду: в Канаде
И в южной хмельной серенаде,
В Каире, в золе и во зле,
В Бомбее, Сиднее, Гранаде,
Везде — на земле и в земле.


Времена года

В е с н а

От любви соловьиной оглохнув, ручей разрыдался.

Л е т о

Груша, упавшая с ветки, кузнечика навсегда прервала.

О с е н ь

Листья леса крyжатся на ветру, будто безумные бeлки.

З и м а

Даже гений белым по белому живописать не может.


Лист


С черной ветки, с выси непреклонной
В этот мир слетает лист зеленый.

Пущенный по ветру легким богом,
Лист плывет в сиянии глубоком.

У него и губы, и глаза.
Все поймем, о чем и знать нельзя:

Погляди, вверху не сыщешь вех.
Будь как лист, хоть ты и человек.


Механический ангел

Механический ангел — не слишком трудная должность:
Молнии направлять, разживаться вином и хлебом,
Глядеть за окно, где пожар перебегает по стенам,
Беседовать с лампами о былых временах.

Механический ангел — не слишком трудная должность:
Раз в столетье подбрасывать пищу химерам на башне,
Двигаться медленно, чтобы металл не звякал,
Озябшие кариатиды укутывать мглой.

Механический ангел — не слишком трудная должность:
Двери замкнуть, не впускать в помещения Гибель,
А если войдет, указать на спящего брата,
Пусть убедится: души за ним нет.


Офелия

В детстве
Я не хотела учиться плавать,
Плакала,
Укусила за руку няню.

Когда принц оттолкнул меня,
Я упала с обрыва
И никогда бы не выбралась,
А теперь —
Плыву на спине
Посреди облаков и трав
И пою от нечего делать.

Зябкое утро.
Помню слова каменного мыслителя:
Космос движется к мерзлоте,
Бог погибнет от холода.

Как-то ночью пою
И плыву мимо цыганских костров.
Плясуны подбежали
К реке,
Тут же уловили мелодию
И подхватили хором.

Такое течение,
Что никогда не достигну берега.
Уже слышно ревущее море.

Надеюсь, учитель не ошибался:
Земля действительно круглая,
И через много лет,
Украшенная соляными кристаллами,
Я вернусь по воде в Эльсинор.

Если правду сказали цыгане,
Что принц скончался от яда,
Тогда я забуду, что научилась плавать,
И брошусь в реку.


Сон

Слушателей заполняет камнеподобная тьма, словно душу допотоп-ного ящера, вмурованную в глубины геологической эры. Статуи о разме-ре залы гадают по одному лишь голосу, который отдается в пространстве, переродившемся в дремлющий слух. Нержавеющие соловьи виснут над их головами в ожидании очереди.

Когда голос начинает вещать о “зоне, где горизонтальные проекции зримых и осязаемых контактных сил разнонаправленны”, Вулкан наносит удар пламенною рукой, голос рвется как нить, зажигаются светильники и светила, соловьи запевают стальными колоратурами на седьмых небесах, и статуи, разбужены светом, принимаются декламировать посреди пространства, нежданно зрячего:

От молний меркнет адская идея,
Меж интегралов не найти корней,
Но из корней восходит орхидея
И освещает мир огня верней.

1 Героиня Гетевского «Фауста».

Версия для печати