Киевский сонет

Ирпень — зимою. Летом же — Козин.
Ирпень — там лыжи, там — в сугробах вязну,
там — временный мой дом для светлых сказок,
и там полынь стиха я пью один.

Козин же — ряд совсем других картин:
там в хате — мама и, совсем как в праздник,
пузатые горшки на стол вылазят...
А дети и подсолнухи — на тын.

А Киев? Почему лишь в Ирпене
еше пишу порой да в Козине,
а не в столице, древней и великой?

Там снег кипит. Там пахнет земляникой.
А в Киеве — стою Лаокооном,
обвитый весь гремучим телефоном.


* * *

Синичка-малютка, сестричка колибри,
и как существует, в таком-то калибре?
Такая уж крохотка — словно мизинчик,
да где там мизинчик — его половинчик.
Стучится в окошко, к стеклу припадает,
по старой привычке тебя поджидает,
пора бы ей быть, намекает мне пылко,
а день-то играет — с вишневкой бутылка!
А кто ее выпьет, огневку-вишневку,
с улыбкой веселой склонивши головку,
а кто же распробует экое диво,
до щелочки высветит дом несчастливый —
пичужка настойчиво знать это хочет,
крылатое солнышко, цепкий комочек.
Такая уж крохотка, словно мизинчик,
да где там мизинчик — его половинчик.
Ну, как рассказать ей, подружке крылатой,
что ты не летаешь, что в сердце — слеза ты...

* * *

Я слышу выстрелы в лугах далеких.
И с каждым выстрелом — меня все меньше.
На крякву меньше, меньше на зайчонка,
который в мокрые кусты забился,
заплакал бы, да больше — нечем плакать.
И жалуется мне в ночи трава,
и утка дикая, звезды дрожащей капля,
и лист, и свист — все то, что не убито,
что не застрелено и что еще живет.
Но с каждым выстрелом на мир я уменьшаюсь...


* * *
Куда уходит жизнь? О, если б знать!
Мне было б время некуда девать,
легко бы я, беспечным дурнем, жил
и над огнем холодным ворожил.

Я ж только пепел вынес в огород
и высыпал... Какой коловорот
горячих искр добычей стал ветров —
какой кострище, из каких умов?!

Одна печаль осталась мне на дне —
и пью печаль с собой наедине.


На козацком лугу

Песня чужая ходит лугом
Выводит рулады свои не тужа
Чужая до ужаса — черт с рогами
Чужая режет меня без ножа

А тут ведь качалась казацкая слава
Бывало из люльки да прямо в седло
Теперь иноземная бродит шалава
Взрастив в моем сердце досаду и зло

И горе не в том что не сжиться с чужою
А что своего-то — пустая сума
И здесь над смертельной уже межою
Песня чужая сводит с ума...


* * *
В музеях дальневосточных —
вечный снег моих рушников,
это крылья дедов бессрочные,
что летали столько веков —
над крылатыми над плугами,
перешедшими океан...
Душа жила рушниками,
радугами — сквозь туман.
В гроб давно сошли мастерицы,
но всё живы белые птицы, 
перестираны, перелатаны,
все изранены, да — крылатые!
Белеете, крыльями бьетесь,
сквозь слезы на вас дивлюсь...
Во всем вы мне признаетесь,
и я вам во всем признаюсь...

* * *

Когда исчезли вера и надежда,
Когда житье вдруг превратилось в дым,
Как быть и как идти в поземке снежной,
Чтоб шаг остался твердым, молодым —

Как быть? Где взять хотя бы кроху веры?
Как — без надежд — надеяться, что жив?
И лишь одна Любовь не знает меры,
Нам для объятья две руки раскрыв!

* * *

Копает Украина огороды
Год или век, быть может, проживет.
А если всю державу обиходить,
Тогда, глядишь, и небу час придет.
Копает Украина огороды,
К ним жмутся, словно к печке, города.
В кровь сбиты ноги на путях свободы.
Но фальши мой народ не скажет «да».
Копает Украина огороды.
Сам это видел, пекло проезжал
Насквозь и под лазурным небосводом
К фиалкам попадал на карнавал.
Копает Украина огороды.
И вся она — великий огород,
Не ждет наград и поощрений вроде
Великий огородный мой народ...

Май 1995