Михаил Генделев. Неполное собрание сочинений. М.: Время, 2003.

 

Сад

ахнул смертельно потом взлетел

над верандой над

дабы дальше

сам

с неба

в адское место воздернутый

с тем

подмигни мне брат Господи

в Судный День

громом родины дома как до войны

с синей молнией в стеклах волной от стен

магнием бузины

Трудно читать. Взгляд спотыкается на разломах строк, безуспешно пытаясь найти границы предложений. Вслух легче не будет — рифмы есть, но и они раздроблены. Ощущение крика, но сдавленного, постоянно прерываемого, превращающегося в шепот. Но с чего это должно быть легко? И не все летящее — легкое. В частности, сад, поднятый на воздух разорвавшимся там снарядом. Генделев пишет по-русски, родился, “где вверх стоит вода нева\\ оправив руки в кружева”, но как поэт сформировался в Израиле. Где взрыв — повседневная реальность. Где мир — это война. Война неизбежная, от которой зависит само существование, и вроде бы даже пока выигрываемая, но так же неизбежно грязная и бесчеловечная. В которой и победа — это мертвые. Всякая война — поражение, “славную мы проиграли войну\\ и неизвестно кому”. Дым, всюду дым, “холодный дым еще живой воды”.

Война как образ существования. “Я был женат на тебе война\\ я тебе\\ покупал белье”. Метафорика связана с войной: “соколы выстрелили дуплет\\ рассвета за полчаса”. Роза, цикламен, одуванчик — позывные подразделений или кодовые названия оружия. Металл солдата, от которого — мороз по коже.

Когда

свинцовые до колен

то бишь

от каски и до культи

внуки с лысых сошли Голан

свой клин поведя пасти

по склону стертых высот

многоглазых потомков нас

клин с хоботами наискосок

к месту слова “дамаск”.

И — усталость и грусть силы, солдаты, что уселись на молу, “и в жабры дым пустой толкали\\ прибой нес легкую золу\\ и черным был осален камень”. И это не ведет ни к чему, клочки от убитых собирают в пластиковые мешки, а уцелевшие продолжают по-прежнему. “Софка как не давала Севе так и теперь увы\\ и на весь этот караул гля\\ в восемьдесят во втором году\\ я так и не понял земля земля что и имелось в виду”. Все это видел военный врач Генделев, как другой врач — Годфрид Бенн.

Но человеческое существование вообще более чем нестабильно. И не имеет ли страшный опыт Генделева очень широкого применения? Также и потому, что это — опыт ответственности: “решил убивать я решил как любовь это делать сам”. Человек, лично противостоящий тому, что на свою ответственность считает злом, имеет право сказать, что зло есть именно зло, а не отсутствие добра:

а тьма — это тьма а не где-то

заблудший огонь

повтори:

не свет

не отсутствие света

и не ожиданье зари.

Но всякое личное решение отделяет человека, делает его чужим. И вернувшегося после этого решения, после его тяжелого опыта не узнают. Одиссей чужой и воде — “пришла вода помыть ему ноги\\ омыть его ноги как Эвриклея\\ но\\ не узнала шрама”. Дом — эхо и гниль. “И ступени\\ сгнили на чердаки\\ но в подвалы сгнили еще скорей”. Память — только звук, “еще стучат по коридорам каблуки\\ всех\\ милых всех моих”. Вспоминать некому — “помяни меня ладно сестра собака\\ краем лая\\ и довольно\\ на рыбный ветр зимний”.

Но из этого пространства одиночества опыта может вывести только такая речь — заговаривающаяся, непрямая, осторожно приближающаяся и уклоняющаяся, чтобы не обжечь. “а это сама понимай прости\\ напросвет письма и челом к огню\\ вынести не\\ произнести\\ за что отдельно себе вменю\\ на пасхальных полях\\ понимай\\ письма\\ на пустых полях\\ понимаю\\ сам\\ сейчас\\ к осенним припав глазам\\ из\\ нутри и на краю ума”. Рядом со смертью — а когда она не рядом? — “сейчас и еще немножечко о любви пожалуйста и еще\\ и еще чтоб в черном воздухе у плеча и почти не касаясь щек\\ мотыльком ресниц Господи мотыльком”.

Бог, впрочем, тут ни при чем — только риторическая фигура.

Господь наш не смотрит на землю

не

интересно Ему

как

корчится медленно зелень

в бесцветном на солнце дыму

и танки неторопливо

спускаются в тяге тупой…

Отвечает за мир человек. Слишком дешевы упования на высшую помощь и высшее убежище. Бог — “предвечный\\ сержант израиля”, “в Нем\\ мы и живем\\ на манер аскарид”. Если жизнь после смерти и есть, она не слишком отличается от этой, даром и там ничего даваться не будет. “Умру поеду поживать\\ где тетка все еще жива”. И ни мир, ни Бог человеку ничего не обещали. “никто нам не сулил блаженной легкой смерти\\ ну а про жизнь вообще наврали”. Человек с человеком встречаются в пустоте, но — все же встречаются.

опираться там

не

на что

да

и телу

ли

и

любили меня за то

и правильно делали.

А если человек старается быть честным и его любят к тому же, он имеет полное право улыбнуться. Что Генделев часто и делает.

как бы ни было

прескверно

не такое видели

шел бы ты мой ангел смерти

во телохранители.

Есть у него медовая крапива, которая вовсе не жжет.

Одинокое героическое (почему бы не вспомнить и это слово?) ведет к наследованию балладе.

Лемуры, бороды задрав,

лемуры, охмелев,

луну, зашедшую с утра,

в воловий тянут хлев.

Мир Мертвого моря, темноты, “откуда летят облака бесшумно давить холмы”. Баллада постоянного прерывания и исчезновения. Человека нет. “нет\\ у меня другой тебя\\ и\\ этой\\ тоже нет” — есть только “смерть\\ какая есть”. Собственное существование — под очень большим вопросом. “но себя очевидец не обнаружил\\ и по словам его\\ из сада\\ (если смотреть снаружи)\\ в доме\\ не было никого”. Это — не ускользание за сотней масок, а честность, только честность, отказ вставать в какую-либо позу и придавать себе значение. Испанский философ и поэт Мигель де Унамуно говорил, что человек, ни разу не усомнившийся в собственном существовании, ужасен. (Впрочем, многие идеи “упорного действия” Унамуно, особенно из “О трагическом чувстве жизни”, могут встретиться с аналогичными у Генделева.) Но сомнение — не оправдание, действовать все равно приходится, сомневаясь и действуя одновременно, ломая речь оговорками, но — говоря, потому что только эти перебивы и придают речи смысл, держат ее в пустоте общих мест.

Книга не окончена, а оборвана. “До этих строк досочинял свой роман и прочие стихи и поэмы автор 11 января 1998 года и потерял к ним всяческий интерес”. Но она издана. Уход Генделева — не смерть и не разочарование, а, скорее, констатация других возможно-стей жизни, помимо стихов, что поэт — к счастью, не только поэт. Участие и действие возможны и в молчании.

Сейчас много говорят о “новой
искренности”. Вот она, настоящая, не прячущаяся в примитив, понимающая, что реальная искренность ведет к одиночеству, и готовая это одиночество вынести. Вот энергия, о нехватке которой сейчас тоже слишком много говорят, — сознающая свою силу и сознающая свою бесконечную усталость от этой силы. Вот война, не поглощающая своим значением человека, как это происходит слишком часто в русской литературе. Вот пафос — который, оказывается, возможен, если оправдан рефлексией и личной ответственностью.

Генделев сейчас живет в Москве — и остается на ночных маневрах под Бейт Джубрин. Его опыт нужен, слишком нужен, но едва ли будет востребован, потому что он дает не те ответы, к которым привыкли, и не собирается что-то упрощать.

мой

мотылек

он

в своей манере

не

верует в факт огня

здесь

никто не настаивает на вере

в факт бессмертья меня

впрочем

не

существованье

смерти моей и моей любви

как закон Архимеда сидящему в ванне

венозной крови