* * * 

До вскрика нежного, до боли
я землю тихую люблю.
В седую бесконечность поля
свой век мгновенный перелью.

Довольно суеты жестокой,
бежать словес душа велит.
Гусиный крик, такой далекий — 
вмерзает в небо и болит.

И где-то там уже, где вечность
на сердце холодом дохнет, — 
я приоткрою дверцу печки
и побеседую с огнем.


       Красные черепицы

Над красной крышей веет
				чуть слышный ветерок.
Бегу я по ступеням, и солнце — 
					из-под ног.
Еще дитя я ныне. А может  быть, и нет.
Горошек синий-синий 
		   	      сбегает по стене.
Горят на солнце осы. Краснеют черепицы.
Чуть-чуть я стала взрослой,
				    и помидоры — в ситце.
По клавишам ступенек, сияюще-смутна,
бегу, немножко — мама, немножечко — жена.

Горошек синий-синий. Пылающий паркет.
В стеклянном магазине — красивый манекен.
У самокатов синих колес 
				малинов цвет.
Немножко я красива, немножечко — поэт.
Местечко бредит морем,
				у маков краток век.
И… двадцать, тридцать, сорок
					и пятьдесят — и снег.
По лестнице (взберусь ли?)
				    веду гулять я внучку,
немножечко бабуся — с ней, 
					внучкою, за ручку.

Краснеет черепица. Мяч звонкий — 
						скок да скок.
Горят у солнца спицы,
			      и катится клубок.
Чуть-чуть на косах иней…
				   Заплакать впору мне!
Горошек синий-синий сбегает по стене.
И семьдесят,  и дале…
			      Еще, еще — и все!
И кто-то зарыдает, 
			цветы мне принесет.
По лестничной по гамме
				донизу — о печаль!
И плачет дочка-мама, и внучке маму жаль.

Краснеет черепица. Пылает день опять.
А мне так сладко спится,
				 кого там укорять? 
Все было так  красиво — 
				 вдоль клавиш — 
						      впопыхах!
Горошек синий-синий,
			       и слезы на глазах…


    Интервью в прозе

(Из поэмы «Царь-Колос»)

— Скажите, Катерина Васильевна, а почему
вы рисуете одни цветы? 
— Потому что они так хотят. Снятся,
ходят по пятам. Никуда от них  не денешься.
— Скажите, Катерина Васильевна, а почему
вы всегда в черном да в черном? И автопортреты
ваши черные?  Для цветов вы не жалеете красок.
— Земля тоже черная, дочка,
					а родит красочные цветы.
— Скажите, Катерина Васильевна, а почему
вы живете в этой хатенке? Почему не построите дом? 
— А у меня привередливые дети. Кричат
из подрамников, поглощают каждую минуту жизни.
Где же там строиться!.. Как замуж собралась — 
вцепились в фату, голосили, не пустили…
			  Я и осталась.
— А почему вы в свою мастерскую 
никого не пускаете? Люди говорят: 
«Молчаливая она и скрытная».
— Да кто разгребает землю, чтоб взглянуть,
как прорастает зерно? Это великая тайна!
Вот вынянчу — тогда в люди благословлю.
— Скажите, Катерина Васильевна,
					    а есть у вас враги?
— Есть, дочка. Соседские куры,
					когда пионы обклевывают…
— А друзья? 
— Друзья — весь белый свет.
— Но на свете же есть лихие люди, враги? 
— Это уже, дочка, черный свет, а мои друзья
			   живут на белом.
— А какое ваше самое заветное  желание? 
— Чтоб за этим вот днем наступил вечер, а потом ночь,
а потом снова — мирный, тихий день.
И чтобы так было вечно…


    Розовое поле

Бежит сынок мой  в розовой рубашке
в простор закатный, в розовые дали.
А я орешник встретила в овражке
и обираю. Воздух холодает,

и пахнет с поля хлебом, так  извечно,
и запах чабреца в придачу дан,
и, чтоб печалью освежить сердечной,
в логу синеет небольшой туман.

А поздние цветы так нежно  машут
утиным стаям — небосвод высок…
Бежит сынок мой в розовой рубашке,
мой, поздний,
мой последний,
мой мачок.

Как соизмерить это,  кто мне скажет: 
дитя и небо, мальчик и земля!
Бежит сынок мой в розовой рубашке,
а следом солнце сходит на поля.

И открывает он за дверью двери,
и мчит в иные дни иной красы,
завоеватель временных империй,
стернею, голубою от росы.

Идти за ним, с орехами в корзине,
с охапкой теплых и притихших трав,
туда, где доброта и смех не стынут,
а смерть отныне — не имеет прав.

Ложатся спать и жито, и ромашки,
и прямо в небо — маленький мой стяг — 
бежит сынок мой в розовой рубашке,
не  разберешь, где солнце, где дитя.