* * *

 
        Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему.
                                                         (Псалом 90)

Веришь — нашел твой крестик.
Твой — на совесть и страх.
Грейся, ты грейся, грейся
у моего костра!

Тише над городом, тише,
это — темно, темно!
Слышишь, как волны дышат!
Слышишь — вздыхает ночь!

Я побратался с нею
плеском первой грозы.
Дай потяну сильнее
колокол за язык!

Пусть под ногами ходит
звонница — ходуном!
Крестик нашелся, хоть и
сплыл — на самое дно!

Брызжет заря-плясунья,
где темнота была — 
это звонарь-безумец
гасит в колокола!

Громче, колокол, громче — 
колокол, бей, бей!
Будто беде быть ночью — 
колокол, брат, успей!

Верьте мне, верьте, верьте — 
памяти — нет, нет!
Нет ни беды, ни смерти — 
все это бред, бред!

Брызни голосом в воду — 
Эх, хорошо!
Крестик — да вот он!
Крестик — нашел!


     Молитва

На полустанке жизненных дорог,
когда душа не в смерть, но в сон излита,
ко мне мой ангел входит, мой пророк,
и тихо шепчет светлую молитву.
Чтоб наши души встретились в конце,
чтоб жили в мире храмы и мечети,
чтоб каждый встречный был как офицер — 
умен и скромен, сердцем чист и честен.

Чтоб сердце нитью огненной строки
тянулось в свет, цвело огромным маком,
чтоб наши дети, наши старики — 
чтоб люди были самой высшей марки.
Чтоб гул рассвета, по ветру летя,
поймал мой сон, как сумрак искры ловит,
войдет мой ангел тихо, как дитя,
и в тишине замрет у изголовья.


        Встреча с Москвой

Ветер по сердцу строчит и холодом — по вискам.
Всюду подошвы льда, куда ни пойду, ни сунусь.
Так-то меня встречаешь,
			     истерзанная Москва,
город любимый, мне подаривший
				          юность.

Как занесло нас на вертел, где крутится карусель,
ты у самых уже облаков,
    			       и мне бы к тебе, и мне бы…
Нас поднимает на этом чертовом колесе
к самой вершине обугленного
				  рассветом неба.

Я слышу твои шаги, я знаю твою походку,
					и поступь твоя легка.
Я знаю, как натянулись и дышат струны железной дороги.
Сердце мое опаленное можно услышать издалека,
можно полюбоваться вблизи,
				  но только руками не трогать.

Мне эти звуки и знаки — как верной собаке кость,
мой нерешенный пасьянс из новой колоды сложен,
и остается лишь медленно наблюдать,
				           как тянется вниз откос,
отталкиваясь к тебе от насыпи
				   железнодорожной.

15.2.2004, Сретенье


             * * *

 
Я с листами в ладони, все новые чудеса,
и зрачки мои — волны, и ветви в окне — кораллы,
и, вплотную к окну подойдя, не заметил сам,
как согнул пополам листок  и сложил кораблик.

Только пахнут дворы каштаном и воздух горит теплом,
только волосы пахнут липой, осколки дальнего лета,
и движеньем крыла по ладони скользит стекло,
принимая дыхание губ запотелым следом.

Это парк каруселей, выставка говорящих птиц,
это ярмарка меда в открытом манеже детства,
только время гремит посудой на давнем моем пути,
открывая все двери, когда никуда не деться.

Все согрето дыханьем, все в белом и золотом,
и кораблик бумажный плывет с капитаном Немо,
и движением ветви скользит по стеклу ладонь,
и пейзаж остается в зрачках отпечатком неба.

Я хотел бы собрать все исписанные листы,
все стихи переплавить в каплю живого солнца
и, вплотную к окну подойдя, вспоминаю, где был пустырь,
где высокие травы,
где детство мое несется.

28.02.2004

             * * *

 

Ты сегодня носом хлюпаешь в платок,
ты, наверно, простудилась в декабре.
Кто забрызгал темно-синее пальто?
Много чести — о водиле-дикаре.
Кто такой он и куда там проще — кем
надо быть, чтоб так по улицам гонять?
И слезинка покатилась по щеке — 
здесь, наверно, очень пыльно у меня.

Я хотел тебе всего порассказать,
есть еще арахис и кишмиш.
У тебя такие черные глаза — 
ты, наверно, в черном свете видишь мир.
Не вдавайся только в этот будний бред,
это все несовершенство, шум в ушах.
Я куплю тебе оранжевый берет,
а к нему тебе пойдет зеленый шарф.



       Песня об идущих

Весь мир земной на день и ночь расколот.
Но в сумерках и справедливость есть.
Курносая, тот ржавый серп и молот
обратно переплавили на крест.

И все кресты — на место, в храмы, честно.
А жизнь — жива, как дождь, бурлит, течет.
Открыты синагоги и мечети,
и мир дворцам, и хижинам почет.

И все же богу богово — за нами,
и каждый сам решает, что есть что,
а наша жизнь — свободная, земная,
пусть сбудется заветнейшей мечтой.

И медленно, от севера до юга
заря встает горячим молоком
в цветном дожде футболок, кепок, юбок,
в мелькании подошв и каблуков.

Блестят на горизонте новостройки.
Курносая, вставай, пора идти — 
над нами свет и солнце на востоке,
где сходятся трамвайные пути.

Хороший день, хороший час — так вот он!
И кто бы ты, и где б ты ни была — 
у каждого есть дело, есть работа — 
отличные и честные дела.

И тротуар прохожими усеян,
и все спешат куда-то там… Куда?  
Курносая, ты — так же, как и все мы.
Ты — так же, как Россия, молода.


             * * *

 
Все движется, окна плывут и шагают мосты.
Все новая кровь на израненном теле Москвы.
И память о лицах — февраль на горячих губах.
Метро распахнулось терактом, теперь — аквапарк.
Кто скажет о мертвых — лишь тот, кто остался, кто цел,
узнав, что в начале, и зная, что будет в конце,
за дверью стальной не храня от чужих свой очаг,
врачующий раны больные, что кровоточат.

И мы — неужели мы вспомним о сердце дорог,
когда лишь провалится в кухне у нас потолок,
и эхом покатятся взрывы домов, и «Норд-Ост»,
шагнув к нам, как тихо шагнул через Яузу мост.
О, мы! Что сплетут, что запишут о нас в ноутбук?
С надгробий отряхивал свастики Санкт-Петербург,
и тихо ворочалась ночью Москва — видит Бог — 
в жестокой бессоннице с бока больного на бок.

17.2.2004


        Черное утро

                 Памяти жертв теракта в московском метро 6.02.2004 г.

Ветер в черном тоннеле ревет навзрыд.
Дышит в трубу тоннеля и рвется взрыв.
Люди в черном тоннеле одни, одни.
Не прислоняться,
не прислоняться 
к ним!

Ветер в тоннеле дышит адским теплом.
Ветер корежит металл, кромсает стекло.
Люди в трубе тоннеля — темна вода.
Связь с машинистом повисла
на проводах.

Ветер в трубе идет, будто черный ком.
Огненным дымом к вагону идет вагон.
Люди в трубе тоннеля, как кнопка «пуск».
Ветер идет в глазницы,
сминает пульс.

Больше не надо строк и не надо слов.
Люди в черном тоннеле идут на слом.
Люди в черном тоннеле идут на свет.
Черное утро.
Черный теракт
в Москве.

7.II.2004

             * * *



Все слова на потом — 
ты говори глазами. 
Не надевай платок. 
Завтра все будет, завтра.

Тот, кто горит строкой, — 
млад, а глаголет мудро:
здравствуй — и Бог с тобой,
утром все будет, утром.

В воду войти сухим — 
выйти — не хватит истин. 
Ты береги стихи. 
Это живые листья.

Буквою дух скрепя, 
будто глазами кобры, 
я не берег себя, 
но сберегу твой образ.

Он не заметен всем, 
хоть и за каждым словом. 
Техника — кровь, офсет, 
шорох мышей и совы.

Стих мой не прям, не хитр. 
Стих — не жара, не иней. 
Ты береги стихи. 
Это бинты больные. 
Это язык родной. 
Это листы надежды.

Это твоя любовь, 
та, что на свете держит.


             * * *

 
А сегодня днем никто и не простудится, 
смотрит небо на людей земным лицом. 
А сегодня, сняв перчатку, мать на улице 
потеряла обручальное кольцо.

А на нем-то нет ни адреса, ни имени, 
только холод точит трещинами губ. 
Потеряла обручальное, старинное. 
Круглой мелочью валяется в снегу.

Это зря, видать, сегодня распогодилось. 
Мякоть лунную кольцо из туч теснит. 
Это в жизни потерялись тридцать годиков. 
Это сам я потерялся вместе с ним.

Если где-нибудь когда-нибудь увидите 
на дороге, у торговцев, у менял — 
вы верните ей, верните ей, верните ей, 
вы верните ей полжизни и меня.