Гоголевский бульвар

В солнцевороте в гуще выхода
там где всего краснее ягода
под жаркой аркою кропоткинской
стояла кроткая малинница
	Мы были молча умолимы 
	купили у нее малины 
	и сок малиновый закапал 
	по потрясенной мостовой
И вскачь пустился срок отпущенный
забликовал бульвар запущенный
и пыльный Гоголь гомерически
крутнул чугунной головой
	И двинул длинной длинной длинной 
	рукой — и полилась малина 
	и мы раззявив рты ловили 
	текущий в воздухе момент
И за протянутой десницей
со всей земли слетелись птицы
и день блестящий расклевали
и освистали постамент
	И поперечные прохожие 
	во все концы земли расхожие 
	несли малиною червленные 
	кульки из завтрашних газет
А между Гоголем сидящим
и Гоголем уже стоящим
сквозь строй зеленый лавок ломаных
взвивалась красная черта
туда — где Гоголь настоящий
и залила бульвар бурлящий
малиновая темнота
	Когда она меня утопит 
	когда она к тебе приступит 
	когда-нибудь давным-давно 
	июльским днем бульварным гоголем 
	всплывет подробностями многими 
	по красному лучу отвесному 
	одно мгновенное кино:
Заляпанная мостовая
и зелень лавки ломовая —
и вот тогда мой друг железный
я — ничего не забывая
я — та еще — еще живая
слечу малиновкой и свистну
в твое немытое окно


             * * *
 
Мне снилась смерть блестящая как свет 
взлетающий над льдами перевала 
и грановитой радостью играло 
изогнутое лезвие-хребет

И воздух тяжелея от воды 
гудел и взвинчивал меня все круче 
и были так смиренны с высоты 
неоспоримым солнцем налиты 
к сырой земле оттянутые тучи

Там рос туман и полз ветвями рек 
и накрывал легко и беспристрастно 
земную жизнь мою и всё и всех 
а верхний мир сиял как человек 
вернувшийся домой из вечных странствий

Но мелочи горючие земли 
тягучим списком — точно корабли 
уже взвились за солнечною спицей 
и вспыхнули в луче — когда взошли 
навстречу мне растерянные лица

И взвинченное небо занесло 
и словно сквозь горящее стекло 
я вижу звука золотой орех:
плывет в дыму искрящий круглый смех 
трещит фольга оплавленной полоской 
а там в ядре в скорлупке заводной 
ржет огненный пегаска — коренной 
так раскалившись в оболочке плотской 
душа моя смеется надо мной

И обжигает продираясь за
и видимо-невидимая рать
дудит: не спи не спи раскрой глаза!

И я проснулась чтобы жить опять


             * * *
 
К тебе, любимчик муз, потасканный пиит, 
лавровый инвалид, мой вербный пух стремит.

Из всех твоих плодов мила мне зелень слив 
и корень лопуха, и круговой разлив —

что с кем попало пьешь ты царское вино 
и что попало врешь, и всё тебе равно,

и все тебе равны, и жизнь твоя — вода, 
и нет в тебе войны-вины-стыда-суда.

Но в утреннюю дрожь идешь ты по нулю 
и куришь трын-траву, а я тебя люблю

за вечный свист и звон, и страсти широту, 
и золотой лимон на гамбургском счету.


             * * *
 
А давай не пойдем никуда в Новый год — 
только ты, только я, только я, только ты, 
будем слушать, как медленно время идет 
по снежку, по ледку из густой темноты, 
отряхает в прихожей сырое пальто, 
ищет спички на ощупь, вздыхает, скрипит 
и, на стул натыкаясь в потемках, ворчит, 
и заводит пластинку — «мотивчик простой».

Ту пластинку, где — помнишь? — невесту везут, 
а она еще, дура, ревет в три ручья, 
где «метель, бубенцы, звонко щелкает кнут», 
белый пар, за санями поземки шлея — 
елка вспыхнула, полночь копытом стучит, 
каплет воск на пластинку, стекает хвоя, 
мир в начале — ни ужаса, ни обид — 
только я, только ты, только ты, только я.


             * * *
 
Тишь да блажь в Нагатинском затоне 
дом плывет по кромке мутных вод 
домовой живущий в домофоне 
песню хулиганскую поет

Рядом ходят рыбы-негритянки 
с толстыми мазутными губами 
плещутся пакеты перья банки 
катера с трехцветными гудками

Дом белье выносит на балкон 
ужинает любится скандалит 
прошибает стен желе-бетон 
чижика лабает на рояле 
охает вздыхает в телефон

Слышит мокрый крик детей и чаек 
видит в телевизоре кино 
и никто из нас не замечает 
что плывет — давно

А на крыше Коля участковый 
радостно читает «Отче наш» 
дом плывет и слово точит слово 
с этажа стекая на этаж


             * * *
 
Живот луны растет, в нем свет плывет 
вниз головой, прижав ко лбу коленки;
вот локоть-луч прокалывает стенки 
фольклорные — и вылупился Тот.

Тот видит свысока наоборот 
подлунный мир, готовый к пересменке;
тараща в тьму египетские зенки 
зеленые, Тот сочиняет счет, 
и письменность, и память. С этой ночи 
луннозаконной — все пойдет иначе.

Тот морщится, разглядывая впредь 
все извороты мировой культуры, 
времен и человеческой натуры, 
но — письменами вспыхивает Твердь.


             * * *
 
Вот гляжу на тебя и таю, как баба, — смешно? — 
как опять гулять по воде, где опять видна, 
утолщенная линзой вод, вся моя вина. 
(Ничего, что эта вода промерзла до дна?)

Ай, горяч ты больно, больно, таю — допек. 
Как пригретая, оттаявшая змея, 
я теку снежком сквозь тебя да промежду строк, 
и кипит в груди алая полынья.

Превращаюсь в воду, возвращаюсь в воду — домой. 
Не дразни меня языком огня, не гони волну, 
не шипи так нежно, я — пар уже, нет — песок по дну, 
я гляжу на тебя отсюда, жуткий ты мой.


             * * *
 
А еще наш сосед Гога из 102-й,
Гога-йога-бум, как дразнятся злые дети.
В год уронен был, бубумкнулся головой,
и теперь он — Йога, хоть больше похож на йети.

Абсолютно счастливый, как на работу с утра, 
принимая парад подъезда в любую погоду, 
он стоит в самом центре света, земли, двора 
и глядит на дверь, привинченный взглядом к коду.

Генерал кнопок, полный крыза, дебил — 
если код заклинит — всем отворяет двери, 
потому что с года-урона всех полюбил, 
улыбается всем вот так и, как дурик, верит.

И свободен в свои за сорок гонять с детьми, 
и не терпит только, в спину когда камнями, 
и рычит, аки дрель, тогда и стучит дверьми:
бум — и тут же хохочет, как сумасшедший, — с нами.

Бум — и мать Наталья тянет Йогу одна, 
моет, поит в праздник, выводит в сорочке белой 
и, жалея чадо, жалеет его, как жена, 
а куда ж деваться ночью — ясное дело.

А когда из окна обварили его кипятком, 
стало видно во все концы света — в любые дали, 
в ожидании «скорой» весь дом сбежался, весь дом, 
битый час, кружа, жужжа и держа Наталью.

И когда, Господь, Ты опять соберешь всех нас, 
а потом разберешь по винтику, мигу, слогу, 
нам зачтется, может, юродивый этот час, 
этот час избитый, пока мы любили Гогу.