Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2004, 4

Все это было, было, было...

Стихи


         Мартовский снег
Поэма 
                               Борису Ревичу

Это было все во время оно,
стон стоял на реках Вавилона,
воздвигали дамбы, тек металл,
хор парадным маршам подпевал,
и без колокольного трезвона
праздник в дни урочные бывал,
было все, но хлеба было мало,
пацанва в охотку жмых жевала,
пухли ноги, шел лесоповал,
танцы на дощатой танцплощадке
были в летний вечер жизнь назад,
трубы были хриплы, доски шатки,
флаги красны, а портрет усат,
и глядел он с каждого фасада,
виделся во сне и наяву
над аллеей городского сада,
на Манежной площади, в хлеву,
как и в нашей, помнится, казарме
и в конюшне эскадронной, где
был портрет, всех прочих лучезарней,
чтоб вздыхали кони об узде.

Власть. И сам я в жизни офицерской,
обретая в голосе металл,
даже несмотря на норов дерзкий,
генералом все-таки не стал,
все-таки чего-то  не хватало:
может, бессердечия борзой?
Мало было в голосе металла,
брал за сердце голос со слезой,
так хотелось и на поле брани,
когда рвался в двух шагах тротил,
слушать: «На воздушном океане…»
Слушать: «Хоры стройные светил».

Было это все в эпохе давней,
всяко было, но за годом год
лес желтел, снимались утки с плавней,
красные знамена нес народ,
а бывало и наоборот:
с голоду опухшие крестьянки
на трамвайной падали стоянке,
мертвых малышей прижав к себе,
хутора пустели, и на это
равнодушно с каждого портрета
тот глядел, кто равен был судьбе,
хоть немногим зрячим, чаще зэкам,
виделся совсем не человеком,
понимали: нет на нем креста,
а для тысяч был он свят и вечен.
Что с нас взять? Во все века лепечем: 
«Добрый царь, министры сволота».

Наконец подведена черта.

Было снежно, было хмуро, сыро,
толпы шли Москвой в Колонный зал
проводить в последний путь кумира.
Господи! Угасло солнце мира!
Господи! Ведь кто-то так сказал!
И под всхлипы  непогоды вдовьи
Третий Рим вздымал свои холмы,
веяло боями в Подмосковье,
холодом смертельным Колымы.

Колыма. Да что там знали мы
о делах покойного, да что там
знание, когда повсюду страх,
страх в толпе и одиноких снах,
странный, безотчетный, с приворотом.

Талый снег стекал за воротник,
люди шли и шли Цветным бульваром,
к Трубной шли, к Неглинной напрямик: 
тесно было малым, тесно старым,
одиноким путникам и парам,
как и этим двум в тугом кольце: 
пятилетний мальчик на отце
примостился, оседлав заплечье,
так вот и брели, брели себе
прямо через площадь, по Трубе
молчаливые  гурты овечьи,
из рядов не выходил никто,
люди зябко кутались в пальто,
в телогрейки ватные и шубы,
шли плечом к плечу, нутром к нутру,
заслоняли  лица на ветру,
и от холода стучали зубы.
Мальчик шею стискивал отцу,
погоняя валенком в галоше,
чтобы тот шагал, как на плацу,
побыстрей, не ощущая ноши,
две души, две капли, два тепла
плыли в этой медленной лавине,
руслом каменным толпа текла,
вдруг остановилась посредине
улицы, и тут сдавило так,
что не продохнуть, и в этой свалке
чей-то в ухо угодил кулак,
рядом чей-то всхлип раздался жалкий,
причитанья, крики впереди…
— Что случилось? Что там? Погляди!
Детский  визг и окрик петушиный,
стоны, плач, отборный матерок.
Грузовые грузные машины
вздыбились плотиной поперек.
Неужели все? Конец?  Так рано! 
Как-то все случилось невзначай.
В дамбе нет ни щели, ни прорана,
нет лазейки. Родина,  прощай! 
Все прощай, и зелень майской рощи,
свет в окошке, мать, жена и теща,
и сидящий на закорках сын,
но толпы безжалостная сила 
влево вынесла и протащила
вдоль стены кирпичной — до машин
остается где-то метров сотня — 
вновь стихия тащит вдоль стены,
и внезапно рядом подворотня.
Эй! Сюда! Скорее! Спасены.

Двор чужой, какая-то  контора
с вывескою «Пиломатерьял».
Двое тяжко дышат у забора.
— Папа, я галошу потерял.
— Привыкай, мой маленький, к потерям.
Слышишь там за подворотней крик? 
Мы в спасенье верим и не верим,
ты еще к такому не привык.
Вновь за подворотней вопли, крики,
стоны, гром, похожий на стрельбу,
а толпа валит через Трубу,
словно там погром царит великий,
словно из своих последних сил
сотворил покойный эти бредни,
словно требы требовал последней
тот, кто в ночь навеки уходил,
в свой родной кромешный мрак отчалил,
сея гром, похожий на стрельбу.

Вождь в Колонном зале спал в гробу,
а вокруг наследники молчали,
и никто  бы уловить не мог
на  застывших лицах тень печали,
так был каждый величав и строг,
на лице вождя, таком же строгом,
брезжил страх, заметный только им,
сколько лет ходили все под ним,
только он и сам ходил под Богом.
Плыл в цветах, в огнях Колонный зал,
снежное гуляло предвесенье,
и пока еще никто не знал,
что это — конец или спасенье?..

20 октября 2003 г.


           Третье возвращение

Мальчишка выбежал и сразу — в зелень,  в травы,
в крапиву, в лебеду, в ромашковый рассев,
в сияние реки, где сходни переправы,
где дремлют рыбаки, на корточки присев,
а дальше, где обрыв, река качает сети,
еще неведомы ни беды, ни враги,
такой покой вокруг, и есть еще на свете
любимый черный кот у Бабушки-яги.

Как это все давно. Что делать — время старит,
ни мига лишнего не даст нам этот скаред,
уходит день за днем, мелькнет, махнет: прощай,
но все, что кануло, приходит невзначай,
и поднят занавес, как перед темной ложей,
и оживает мир, такой забытый, Божий,
в дрожащем мареве и утренних лучах,
скользнувших по реке и дальше — вглубь, в бочаг,
где пряжу облаков полощет день погожий…

Все это вспыхнуло, когда он рухнул в снег,
внезапно на бегу  пронизанный осколком,
и падал, ничего не понимая  толком,
туда, где ни листвы, ни облаков, ни рек.

11 сентября 2003 г.

* * * 
                                Арсению Ревичу
Два пацана сжимают столб в объятьях,
вцепились намертво, и никому
от этого столба не оторвать их, 
изрядно накачались, по всему.

Отпустишь столб — и сковырнешься разом,
а там руками пустоту лови.
Шестнадцать лет подстерегают сглазом
и первого стакана, и любви.

Такими были мы, и вы такие,
пришедшие десятки лет спустя,
соблазны ваши, может, и другие,
но чем бы там ни тешилось дитя,

а два подростка, в первый раз поддатых,
качающихся с двух сторон столба,
когда не сгинут на войне в солдатах,
когда дарует встречу им судьба,

еще со смехом вспомнят вечер летний,
фонарный столб, отвесный окон взлет
и странный миг, когда всего заметней,
как этот мир в беспамятстве плывет.

2 ноября 2003


     Возвращение в Коктебель
                                   М.Р.
1. Долина 

                             Я не поеду больше в Коктебель.
                                               Георгий Шенгели

Мы не поедем больше в Коктебель
и ни в одну из мыслимых земель,
поскольку нас все крепче держат корни,
как два замшелых вековых ствола.
А там над скальным кряжем синь плыла
и обдавала нас прохладой горней.
Мы лишь во сне вернемся в те года,
где над волной казался мир просторней,
где до небес зеленая вода
раскинулась и нам омыла ноги,
где ночью холодил нас ветерок,
а на рассвете выйдешь на порог,
протрешь глаза — и море на пороге.
Там был наш первый на земле приют,
и пусть там в шторм валы о сваи бьют,
мы по ночам сливались воедино,
две крови, два потока, два тепла,
а в жаркий полдень нам  навстречу шла
сухая каменистая долина,
где ни одной травинки, ни куста,
но можно ждать явление Христа
и полыханье купины без пыла,
и пусть тропа горячая тверда,
все это было, было, было, было.
Мы больше не поедем никуда.
17 декабря 2003 г.


2. Берег

Скажут нам: невелика пропажа — 
чудом не забывшийся пейзаж,
тот скалистый кряж над галькой пляжа — 
лишь одна из множества пропаж,

но ведь, что ни сон, волна все та же,
но ведь это все совсем не блажь: 
огоньки ночного каботажа,
остывающий от зноя пляж,

наш приют: стена с плющом ползучим,
и пускай мы больше не получим
днем на почте писем от родни,

только нас коснулись ветры эти,
слава Богу, были ведь на свете
нам с тобой дарованные дни.

19 января 2004 г.


          Баллада 

В то утро все было Шопеном,
и капли — о жесть — за окном,
и чин в габардине военном,
склоненный над синим сукном,
тюремная мгла кабинета
и густо исписанный лист,
вопрос в ожиданье ответа,
чьи такты считал пианист,
и все отступало куда-то,
вопросы, ответы и век
в легато ушли и в стакатто,
в головокруженье, в разбег
и дальше — сквозь стены — 
                      к вселенным,
где нет ни оков, ни хлыста,
и все это было Шопеном,
как будто читалось с листа.

10 февраля 2004 года


           Ефремов лес 

Теперь там больше нет лесов дремучих,
но сказано в Писанье, что в лесах
Авессалом повис на волосах,
запутавшись в дубовых нижних сучьях.

Царя Давида сын, боец из лучших,
какой он в этот миг изведал страх,
услыша посвист стрел, увидя взмах 
меча Господня, эту вспышку в тучах!

Строптивый сын, он понял в этот миг,
что бой проигран, что позор велик
и на земле забудется не скоро,

и стыд огрел, как плетью по лицу,
в предощущенье вечного позора
он понял все. А каково отцу?! 

22 февраля 2004 г.

Версия для печати