Лето 

Вдохни этот лес! 
Вбери его до конца
вместе с запахом меда,
мошкарой и небом в листве,
чтобы, вернувшись в город,
вывернуть себя
и отдать прохладу
взмокшим, запаренным людям,
сидящим у телевизоров,
которым не нужна поэзия,
но на деревья,
прорастающие из твоих легких,
они изумленно смотрят снизу вверх
и даже не пытаются
их срубить.
Неужели настолько опасна
зеленая краска в крови?


        Реквием

В светлых комнатах 
люди сидят за столом,
уничтожая пищу
вместе с тарелками,
и золоченые каемки
торчат у них изо рта,
я же брожу во тьме,
шаря руками, натыкаясь
на углы и грубые стены, — 
не для того ли, чтоб стерлось
мое лицо? 
Бог, призывая к себе,
вернул мне лицо,
перелепил меня заново
и показал старожилам рая: 
— Вот яблоня ржавого цвета,
вот женщина, которую 
съела тоска!
Толпа золотозубых 
сидела на моей панихиде
и слушала Моцарта,
найденного наконец
в общей могиле…


        Горестные уроки

Помнишь,
как хоронили маму? 
В пожарной машине,
за ней по пятам бежал огонь,
на котором прыгали кастрюли — 
оркестр голодного города…

В пустом доме,
не умея выразить
горе словами,
ты превратила в эпитеты
закрестивших углы 
пауков.
Кто же теперь будет звонить то и дело,
чтоб вздрагивало благодарно 
дочернее сердце?
Деловыми стали звонки: 
приглашают куда-то,
перепутав давнее 
и завтрашнее, увы:
просят стихи 
и некролог на самое себя…
Помнишь, стоило матери
увидеть тебя, как ее 
изголодавшее по разговору горло
становилось теплым,
будто шею окружили
янтарные бусы 
юности.


       * * * 

Я перерезала вены.
Однако запястья 
покрыл фибриновый мох.
Интересно, можно ли
постричь сосуды
и сварить зеленые щи
для моей отощавшей дочери?
Мама, ты лучше всех
знаешь законы
самопожертвования!
Когда отец сломал ногу,
я упала с его плеч — 
с тех пор он сидит
в стакане с вином
и вспоминает обо мне,
как о цветке. Сейчас
я больше похожа на камень,
способный раздавить
воспоминанья, политые вином.
Мама больна истощением мозга,
и мое сочувствие
выражается лишь в лекарствах,
я, скорее, дочь
своей бабки,
глаз мой навечно
слит с красотой,
а за это опять убивают…
— Бабушка, дай мне
несколько капель Шопена
от пароксизма души,

чуть передохну,
поставлю на рояль
фарфоровую чашку — 
мне и капли одной 
хватит надолго.
Переводы автора


        Флоренция

Упадок цвета. Выгорает шафран.
Тусклый камень. И потому —
пульсирующий экран — сквозь воспаленные веки —
память крови и катастроф.
Мрамору предпочли фарфор.
Совершенные — до жалости — хрупкие мадонны —
дух бесплодия —
как трава, вырастающая без солнца.
Вереница видений — продолженье вчерашнего фильма.
Пестрые леопарды переплелись в персидском ковре.
Белые крупы коней вспучили фреску,
и ясно, как им тесна золотистая шкура,
и самый
первый —
уже вне искусства и кадра.
Не было титров, и голоса было не надо —
только кровавая терракота
крупно и близко скользнула под вопль тормозов — 
срезанная чертою карниза.
Как вы живете на магме?
Живут, ничего.
Пьют и едят, и позевывают, и перекидываются
шутками.
И опять
сквозь воспаленные веки — 
ассиметричная крабообразная тень
Буонарроти:
к ступням прибиты зрачки,
в лоб врезан фонарь для полночной работы.
Камень и глаз — вот и все.
Белый Давид. Белый Давид — 
свинцовая примочка на воспаленную душу.
Громадный белый Давид — 
после бескрылых мадонн,
после безвыходной мощи коней
и орнамента леопардов...
Тащится — ковыляет — стелется прочь
крабообразная тень.
Мягко ступая — зрачками.
Собственную волоча за собой — 
шкуру.
След оставляя на палевых плитах.
        Перевод В.Леоновича

        Ожидание 

Всю зиму деревья меня ненавидят.
Напрасно я брежу зеленым теплом.
Одна я. И сахара сладкий апломб
Мне гадок, а соли святое наитье

Царапает горло, и слово гранитом
Надгробным молчит, и пронизан мой дом
Бессрочным туманом и ветреным льдом.
В нем белый шаг мамы над вазой разбитой.

В нем тени другие, забытые мной,
И черного города облик иной; 
По узенькой улочке, солнцем облитой,
Идешь ты. И белый миндаль за спиной.


        Телевизор — мой наркотик

Поверю, что дома тепло и уютно.
Сквозь синий экран в кокаиновом сне 
Огромными хлопьями падает снег,
И я растворяюсь в сиянии смутном.
Тягучая ложь сериала заменит
Мне все, что так ранит в реальности дня.
Мерцанием льда — гениальность огня.
И легким пасьянсом — святое знаменье.
Сто серий о сером желании жить
Не хуже других. Ты старался напрасно,
Господь мой! Пустыням нужны миражи.
…Но ночью проснуться смертельно опасно!

       * * * 
Как сладок лени мед в конце войны!
Им приправляю бархатную кашу
Из молока и солнца в синей чаше
Прозрачных сумерек моей вины.

И правду, горькую, как черствый хлеб,
В ней размочив, старательно глотаю.
И, онемев, отчаянно латаю
Прорехами зияющий рассвет.

Но ваши похвалы — все та же брань!
Бой мой, какая золотая грань
Меня от прочих смертных отличает?

И вновь меня спасает терпкость чая,
Овечий сыр, просоленный насквозь,
И одиночество при свете красных роз.
            Переводы Марии Фарги