Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2004, 3

О медовом месяце мотылька и хлебе насущном.

Фрагменты мозаики новой грузинской прозы

Намерение поговорить о новой грузинской прозе может вывести на разные пути, поэтому лучше заранее определить, какие сферы будет охватывать эта статья, и выстроить концептуальную схему, которая даст возможность двигаться целенаправленно.

Новый этап формалистического экспериментаторства и идейных обновлений начался в грузинской прозе с 1990-х годов, поэтому мы и остановимся на этом отрезке времени. Как правило, новые тенденции обнаруживаются в произведениях молодого поколения, что вполне естественно. Исходя из этого, основным предметом нашего внимания будут именно молодые авторы. Другое дело, что нередко эксперименты эти бывают интересны как оригинальные замыслы, но их художественное воплощение — не слишком высокого уровня, если судить по современным меркам. В то же время старые мастера продолжают писать на высоком уровне, но не обновляются ни идейно, ни по форме. Это, однако, относится не ко всем, и поэтому из “продукции” старшего поколения выделим тексты, которые вписываются в контекст эпохи.

 

1

Конечно, в современной грузинской литературе есть интересные авторы, которые держатся на плаву, и будет уместным начать разговор именно с них. Диагностика новых методов и литературных технологий, с помощью которых они привлекают внимание читателя, даст возможность поговорить и об авторах, не столь раскрученных, чьи эксперименты и идеи не менее (если не более) важны для новой грузинской литературы.

Из молодого поколения самым популярным прозаиком на сей день является Ака Морчиладзе (р. 1966). Он уже выпустил как минимум дюжину романов и сборников рассказов, и они, по нынешним скромным грузинским масштабам, являются бестселлерами. Ака Морчиладзе пишет произведения двух типов.
Первый — это стилизации грузинского быта и языка ХIХ и начала ХХ века. В этих текстах он удачно создает свою мифологию города Тбилиси, применяя в том числе и чисто постмодернистские методы. Например, в самом известном (и, наверное, самом лучшем) романе этого типа — “Перелет на Мадатов и обратно” (1998 г.) он вводит в детективную линию полковника жандармерии Мушни Зарандия, одного из главных персонажей из романа Чабуа Амирэджиби “Дата Туташхиа”, а в другом герое — художнике Хафо — легко узнать Сергея Параджанова.

Ака Морчиладзе очень часто свои произведения создает в детективном жанре. Не случайно критики сравнивают его с Борисом Акуниным. Но списывать успех только на популярность жанра было бы, конечно, неверно и несправедливо. И еще не известно, какие из произведений принесли Морчиладзе большую популярность. Дело в том, что параллельно с экспериментами в жанре исторического детектива, он пишет и романы о современности. В них речь идет уже совсем о другом: о новом типе отношений в обществе, об элитаризме, снобизме, о тинейджерах. Манера разговора, арго и жаргоны тоже в какой-то степени стилизуются, и нередко мы имеем дело не с фиксацией современной грузинской разговорной речи, а с ее артистически заостренным уточнением. В последнем романе — “Долой кукурузную республику” (2003 г.; это название заимствовано у романа Константина Лордкипанидзе 30-х годов ХХ века) — Ака Морчиладзе постарался проявить некий профитизм в этой сфере: как известно, за последние двести с лишним лет в грузинскую речь вошло много русских слов в искаженной форме. Особенно сильно разбавлена русскими заимствованиями жаргонная речь. Но в последнее время начался новый процесс типа: в разговорную речь внедряется английский. Зачатки нового жаргона хорошо уловил Морчиладзе. Действие его романа происходит в Лондоне. Текст якобы переведен с английского на грузинский, и из-за плохого перевода речь грузинских эмигрантов перегружена англицизмами. Я очень сомневаюсь, что именно так сегодня общаются между собой грузинские эмигранты, скорее, исходя из политических и социокультурных тенденций, писатель попытался заглянуть в будущее грузинской разговорной речи.

Зураба Карумидзе (р. 1957) часто упоминают в одной связке с Морчиладзе, когда речь идет о стилизациях. В принципе, он начал делать это раньше, чем Морчиладзе, но из-за специфики его стилизаций популярным автором не стал. Знаком его творчества является модернизм типа джойсовского, и можно даже сказать, что его последний роман “Винотемное море” (2000 г.) есть попытка написать грузинский “Улисс”. Человек, вращающийся в артистических и элитарных кругах Тбилиси, читая этот текст, узнает многих персон. Если же посмотреть глубже, становится очевидным стремление писателя создать культурологическую картину города конца века (и нашего, родного Тбилиси, и Города вообще). Метод письма Карумидзе здесь адекватен методу создания музыкального произведения, поэтому сюжетная линия часто теряется, она второстепенна. На первый план выходят звукопись, ритмика и т.д. — Карумидзе умеет оживлять архаизмы, его язык экспрессивен. Вместе с тем это текст очень (может, даже слишком) интеллектуальный, перегруженный цитатами и реминисценциями.

“Стилиста” более нового поколения, Давида Картвелишвили (р. 1976), по многим приметам можно сопоставить с Акой Морчиладзе, но и существенных различий между ними много. Если говорить о технике письма, то отличительной чертой Картвелишвили является минимализм, емкость фразы, монтажность. Как и Морчиладзе, он создает стилизации конца ХIХ и начала ХХ века, но описывает и современный быт и нравы. Но о каких бы временах он ни писал, его тексты всегда озаряют какой-то до изумления чистый, настоящий сентиментализм и задушевность. В последнее время он, похоже, пошел на “радикальные меры” — начал писать рассказы, отмеченные христианской (точнее, православной) этикой, что выпадает из сложившегося литературного контекста. Его сборник рассказов “Дневники для Миранды” (2003 г.) — яркое и высокохудожественное тому подтверждение.

Роман Дианы Вачнадзе (р. 1966 ) “Ната, или Новая Юлия” (2003 г.) можно считать первым образцом нелинеарной прозы в грузинской литературе. Уже из названия ясно, что этот эпистолярный роман является попыткой воссоздания проблематики и тематики романа Руссо. Он начинается с письма Наты своему бой-френду Лео. Она пишет его в самолете за полчаса до приземления в Нью-Йорке. В этот момент Ната осознает, что расстояние между нею и Лео стремительно растет и сексуальная близость с ним невозможна. У нее начинается душевный кризис, который хладнокровно анализирует ее друг. Но вскоре и он впадает в тяжелую депрессию. Переписка постепенно обрастает дневниками, записями снов, эссеистикой (например, в роман включено эссе Бодрийяра “Смерть в Венеции”) и т.д. Текст становится многомерным. Неоднороден и язык романа: стилизация манеры Руссо, утрированно вычурный стиль и поэтическая проза, пародия на культурологические тексты, перегруженные терминологией, да вдобавок еще и сленг, который в разных языковых пластах меняется, мимикрирует, “вживаясь” в очередную стилистическую ситуацию.

Кроме того, в корпус романа вошло шесть рецензий на него. Дело в том, что роман, начиная с 1999 года, печатался по мере написания в газете “Альтернатива”. На незавершенный роман критики откликались рецензиями — они публиковались в этой же газете. Эти рецензии влияли на развитие произведения. Дошло до того, что один из рецензентов стал персонажем романа, а главные герои — Ната и Лео — в своих рассуждениях начали пользоваться аргументами критиков. В завершенном виде роман можно читать по-разному: сперва основной корпус, а потом рецензии или все подряд, вместе с рецензиями, следить, как развивались отношения между основным автором и критиками, как общими усилиями они создавали этот текст.

В ХIХ веке деление искусства на жанры приняло интенсивный характер. Этот процесс в ХХ веке стал широкомасштабным, а к концу века жанровая дифференциация фактически завершилась. Жанровый спектр обогатился и за счет кинематографа, который внес в литературу такие жанры, как “боевик”, “ужас”, “триллер” и т.д. Жанровое искусство в наше время по большому счету — ремесло, но вместе с тем жанровое многоголосие стало очень впечатляющим. Наверно, как раз это и навело некоторых художников на мысль, что, манипулируя жанрами, эти окаменевшие структуры можно оживить, создать из них некий новый организм. С самого начала подход “манипуляторов” был ироничен. Точнее, ироничным был подход к читателю, поклоннику какого-то одного жанра: например, произведение начиналось как детектив, но мало-помалу детективный сюжет улетучивался, и удивленный читатель обнаруживал, что читает чистую эротику. Эротику сменяла научная фантастика, потом возвращался детектив, и т.д. до конца произведения. Композиционно именно так построен один из лучших образцов жанрового эклектизма, роман американского писателя Чарльза Буковски “Макулатура” (1994 г.). Этот прием задействован и в романе грузинского писателя Марсиани (р. 1953) “Медовый месяц мотылька”, вышедшем в 2003 году, но написанном 20 лет
назад — в 1982—1983 годах.

В мировой литературе тех лет, наверное, трудно будет отыскать текст, столь концептуально, целенаправленно воплощающий формальный метод, как роман Марсиани. Тем более это справедливо в отношении грузинской литературы. Кто-то вспомнит “Ватер(по)лоо” Гурама Дочанашвили, где есть приметы “жанрового компота”. Но с уверенностью можно сказать, что в полной мере в Грузии эту идею реализовал Марсиани.

В реалистических пассажах этот роман наэлектризован легкой эротикой бытия. В фантастических фрагментах эта эротика становится фактически “непристойной”, но в фантастическом ареоле ее “непристойность” нейтрализуется. Марсиани работает на грани китча, когда он использует практику сюрреализма. Имея дело с “жанровым компотом”, игнорировать китч как общий знаменатель жанров уже неуместно — такова позиция автора. Вообще роман Марсиани — копилка архетипов с оригинальной модернизацией мифологии и фольклорных тем.

Марсиани — из Кутаиси, я отмечаю это потому, что этот город не перестает “поставлять” обновителей грузинской литературы и новаторский дух в нем не угас. После таких прозаиков, как Резо Чеишвили и Резо Габриадзе, лучшие представители следующих поколений в силу разных причин менее заметны на литературной арене. Но они продолжают создавать тексты, которые, я уверен, со временем будут заметно влиять на литературный процесс. Среди этих авторов надо назвать Циру Курашвили (р. 1962). В ее текстах — особо стоит отметить повесть “Не оглядывайся!” (2001 г.) — показана невыносимая социально-политическая ситуация в грузинской провинции последних лет. Это делается с редкой внутренней открытостью и экспрессией. Основная особенность ее манеры письма — использование для достижения большего накала повествования стилизованного имеретинского диалекта. Подобный ход редко встретишь в грузинской литературе, где диалект, как правило, используется как юмористическая краска (Н.Думбадзе, Р.Чеишвили и др.). Такие прецеденты можно отыскать в грузинской прозе начала ХХ века, когда мегрельский диалект служил К.Гамсахурдиа и Д.Шенгелая для эмоциональной нагрузки текста. В этом плане особенно надо отметить роман Демны Шенгелая “Санавардо”.

Коль разговор зашел об использовании диалекта, обязательно следует вспомнить Бесо Хведелидзе (р. 1972 г). Он идет в своих экспериментах дальше: его персонажи — коренные тбилисцы, занятые цивильными делами и размышляющие на актуальные и вечные темы, — почему-то разговаривают на каком-то странном диалекте, похожем на кахетинский. Такая несовместимость дает возможность автору показать изнанку души персонажей, их внутренние проблемы. Вообще Бесо Хведелидзе — весьма плодовитый автор, он не ориентирован на какую-то одну тематику и стилистику. Фантазия у этого автора бурная, поэтому персонажи его рассказов больше смахивают на фантомы и не подпадают под известные психологические схемы.

В грузинской литературе всегда были табуированные и сакральные темы, и сегодня, когда молодые авторы обращаются к ним, это нередко вызывает общественный скандал. Год назад разгорелся самый большой скандал последних лет. В центре его оказалась повесть Лаши Бугадзе (р. 1977) “Первый русский” (2002 г.). В ней рассказывается о первой брачной ночи царицы Тамары (она ныне причислена грузинской православной церковью к лику святых) с князем Юрием Боголюбским, который, как известно из грузинских исторических хроник, был зоофилом. Но одно — сухая информация, затерянная в летописях, а другое — ее художественное описание. Многие грузины восприняли эту повесть как оскорбление. Вероятно, если она будет переведена на русский язык, и среди русских читателей окажутся те, чье национальное самолюбие будет задето и кто попытается намерения автора объяснить политическими соображениями. Но я не думаю, что, когда автор писал этот текст, он думал об эпатаже, о скандале. У Бугадзе лучше всего получаются как раз рассказы, где переработаны библейские сюжеты, исторические события и т.п. (скажем, его рассказ “Коробка” — о Ноевом ковчеге, рассказ “Дерево” — об Иисусовом осле). Он постоянно работает в этом створе, и рассказ “Первый русский” не был в этом смысле исключением. С другой стороны, автор все-таки осознавал, что его на такой поступок толкали “сатанинские силы”, и свое отношение к сюжету произведения выразил в его форме: рассказ должен читаться с конца к началу, начиная с 5-й главы и кончая 1-й, т.е. читатель должен листать текст в обратном порядке. И, как говорит автор в начале (т.е. в конце) рассказа, это написано так потому, что “все обратное — от черта” (грузинская пословица, которую на русский можно перевести как “все неправедное от лукавого”).

В современной грузинской литературе существует писатель, который осознанно ориентирован на литературный радикализм, — это Заза Бурчуладзе (р. 1973), который на первом этапе своего творчества печатался под “кафкианским” псевдонимом Грегор Замза. Он стремится как раз говорить о тех вещах, о которых в нашей литературе было не принято раньше говорить. В основе романа “Симпсоны” — проблема гомосексуализма. Но этой проблемой обеспокоены персонажи известного мультсериала “Симпсоны”. Мультипликативность, фантомность героев делает интонацию ироничной, действие — гротескным. Вместе с тем текст пронизан, может быть, несколько нарочитой, но все-таки какой-то обостренной болью.

В романе “Письмо к матери” (2002 г.) главный персонаж пишет маме из Тбилиси в Баку и откровенно рассказывает о своих интимных проблемах, начиная с детства. Нигде об этом не говорится прямо, но чувствуется, что в этих проблемах повинна мать. Предчувствие оказывается верным, тем не менее то, что происходит в финале романа, совершенно неожиданно — герой обрушивает на мать оскорбления, ругает и проклинает ее, а в конце последнего письма ставит большую черную точку, которая является точкой-какашкой.

Современная грузинская литература довольно сильно ориентирована на деструкцию, возможно, это всего лишь отражение современной реальности, реакция на нее. Но часто это делается ради привлечения внимания читателей и не обусловлено внутренними потребностями текста. В таком контексте возрастает роль авторов, несущих позитивную энергетику и духовность, тексты которых исследуют вечные темы. В этой связи следует еще раз упомянуть православный литературный модерн Давида Картвелишвили. Завершить же осмотр “новых” я хочу слугой господа Кришны Алеко Шугладзе (р. 1965).

В последнее время в грузинской литературе появились тексты, “сделанные” с использованием буддистской, дзен-буддистской, суффистской и т.д. практик. Но создается ощущение, что обращение к этим духовным практикам происходит ради экзотики и моды, сами тексты весьма поверхностны. В чем никак не обвинишь Шугладзе. Восточный стиль мышления он “подстраивает” под западную манеру письма. Повесть “Ответы одному малотиражному изданию” (1997 г.) — одна из лучших в прозе 90-х. Персонаж, который считает себя Мануэлем, вдруг обнаруживает, что все кругом зовут его Даниэлем, и впадает в аффект. Герой начинает утверждать, что он Мануэль. Соответственно члены его семьи, друзья и весь мир яростно доказывают ему, что он Даниэль, — и вся повесть выстроена как развитие этого конфликта. Обе стороны обнаруживают большой талант спекулятивного мышления. Обеим сторонам удается сильным аргументам противника противопоставить логически и психологически убедительные контраргументы. Согласитесь — весьма оригинальный литературный прием показа раздвоения личности, благодаря которому повесть избегает схематичности. Напротив, обретает экзистенциальность, метафизичность, чего часто недостает даже хорошей нашей литературе.

 

2

Перейдем к старшему поколению.

Патриарх грузинской литературы, автор более 20 романов, замечательный рассказчик и неповторимый стилист Отар Чхеидзе (р. 1920) на протяжении своего творчества осуществляет проект, казалось бы, непосильный для современного писателя: он стремится стать художественным летописцем Грузии ХХ века. Двигался целенаправленно, и постепенно отрезок между годом написания нового произведения и отраженными в нем событиями сокращался. Соответственно, возрастала документальность, и вымысел все более подчинялся этой документальности, становился его литературной окраской. В 90-е годы Отар Чхеидзе “поравнялся” с хронологией и своими романами пошел бок о бок со временем. Писать о современной Грузии пришлось в очень тяжелые годы: гражданская война, свержение Гамсахурдиа, беспредел, возвращение Шеварднадзе... Отар Чхеидзе следил за этими событиями, описывал их, начиная с романа “Артистический переворот”. Персонажами романа стали члены парламента, министры, общественные деятели... Но писатель не ограничивался документальным описанием событий. Используя гротеск, публицистический пафос, он прямо выражал свою политическую позицию и свое отношение ко всем персонажам, написанным с натуры. И не удивительно, что после выхода каждого его романа разгорался скандал. Прототипы многих персонажей чувствовали себя оскорбленными и высказывали свое возмущение. Конечно, когда писатель стоит на какой-то политической платформе, это может сделать его произведения более или менее тенденциозными. Насколько точен и этичен был Отар Чхеидзе в своих оценках — об этом еще придется спорить, но с литературной точки зрения последние романы Чхеидзе, несомненно, являются феноменальными: такого синтеза документальности (даже можно сказать, гипердокументальности) и художественного вымысла, по-моему, до этого не было в грузинской литературе.

Чхеидзе закончил свой проект, став художественным летописцем ХХ века, и взялся за ХХI век. Последний его роман “2001 год”, как видно из названия, описывает события 2001 года. В нем одним из активных персонажей является Михаил Саакашвили, творец “революции роз” и нынешний президент Грузии. Интересно, будет ли написан “2003 год” и как будут описаны известные события в этом произведении? В любом случае это окажется очень интересным и полезным для грузинской литературы. И я уверен, что читатели ждут такое произведение с нетерпением.

Другой классик грузинской литературы, Отар Чиладзе (р. 1933), своими романами прошел приблизительно такую же дорогу, как Отар Чхеидзе. В том смысле, что он тоже постепенно приближался к художественному осмыслению современности. Чиладзе начал издалека: его первый роман “Шел по дороге человек” описывал мифологическую Грузию. Потом писатель совершил скачок в ХIХ, начало ХХ века и т.д., пока в своем пятом романе “Авелум” (1993 г.) не дошел до современности. “Авелум” вызвал споры, каких не вызывал ни один его прежний роман. Некоторые считали новый роман вершиной его творчества, другие — неудачей. Причиной же как раз и было то, что он впервые обратился к современности и перед читателями предстал не совсем “обычный Чиладзе”.

Роман описывает события 1991—1992 годов, но основной корпус рисует советский период, так называемого советского интеллигента, советского писателя, который в действительности и не советский интеллигент и советский писатель, но и не явный антисоветский элемент. Как мне кажется, написание этого текста для Чиладзе было экзистенциальным актом. Для писателя, оказавшегося в новой эпохе, в новом обществе и в новом ментальном пространстве, стало вопросом жизни и смерти прозондировать прошедшую жизнь и оценить ее в системе таких абсолютных категорий, как свобода, любовь, мужество. Отар Чиладзе сумел сделать это: создал обобщенный образ советского интеллигента — своего современника. Замечательна сквозная модель романа: “империя любви”, построенная Авелумом как противовес советской империи. Самым радикальным проявлением свободы для него является создание “империи любви” и представление самого себя ее императором.

Эстетика романа кардинально меняется, когда автор начинает описывать годы национального движения и гражданской войны. Тут как художественный прием Чиладзе использует крикливый язык прессы, типичные слоганы. Думаю, такой “авангард” оказался неорганичен для Чиладзе. Монтаж газетных вырезок не отражает всего спектра эмоционально-психологических настроений того времени. Многомерные “советские персонажи”, переходящие в постсоветский период как типажи газетных клише, коллажи, становятся плоскими и прямолинейными.

После “Авелума” в 2003 году вышел роман Чиладзе “Годори”. В нем тоже рисуется портрет “советского писателя”. Но главный герой “Годори” Элизбар уже не может строить свою “империю любви” и жить в иллюзиях. В его семью входит потомок Кашели — рода-монстра, — чью историю удивительно компактно и выразительно рассказывает автор на первых же страницах романа. Этот род символизирует всю советскую систему в самых злых ее проявлениях. А немощь и агония семьи Элизбара — это то, от чего случайно спасся Авелум, но не спаслись многие его коллеги. Концепцуально “Авелум” и “Годори” можно считать дилогией, в которой показаны два пути “советского писателя” и “советского интеллигента”.

После “Даты Туташхиа” два десятилетия пришлось ждать новый роман Чабуа Амирэджиби (р. 1921). Он появился в 1995 году. “Гора Мборгали” — гимн, воспетый свободе, человеческой выносливости, любви к жизни. В романе описывается очередной побег из сибирской тюрьмы Гора Мборгали, человека
лет 60, осужденного на пожизненное заключение. В страшном холоде, в пурге, во льду и снегах, через тундру и тайгу Гора проходит 2500 км за 5 месяцев и вспоминает свою прожитую жизнь: годы тюремные, молодость, детство... Кроме того, в его памяти всплывают рассказы старых знакомых, истории о предках... Все эти эпизоды и картины, нанизанные на 2500-километровой сюжетной оси, изображают почти двухвековую историю Грузии, ее быт и нравы. Огромный разнородный материал, интегрированный в сознании Гора Мборгали, делает этого беглеца символичным персонажем, участь которого схожа с участью его страны.

В романе есть и второй главный персонаж — начальник службы поиска Митиленич, который гонится за Мборгали. Борьба между ними в этом контексте тоже принимает символический характер. Портрет Митиленича, его стиль мышления и методы поиска описаны так впечатляюще, что контрапункт Гора Мборгали—Митиленич делает повествование захватывающим.

Совсем недавно вышел третий роман Чабуа Амирэджиби “Георгий Блестящий”. Я еще не успел его прочесть, поэтому сразу перейду к еще одному нашему классику — Гураму Дочанашвили.

Гурам Дочанашвили (р. 1939) — это автор, который умеет делать с грузинским языком все. И он уже десятилетия делает. Влияние Дочанашвили на литературный процесс огромно. Он открыл новые горизонты, сделал язык удивительно податливым и вольным. По его текстам многие учились и учатся, как чародействовать над словом. Но Дочанашвили не довольствуется достигнутым и идет дальше. В 2003 году он выпустил огромный роман “Глыба церковная”, где его языковое колдовство переходит все границы: суффиксы и префиксы оказываются не на своих местах, фонетика слова меняется, слова-композиты идут навалом, фразы то растягиваются, то вдруг прерываются, появляется другой синтаксис и т.д. Такой грандиозный по объему роман давно не писался в Грузии, так что, кроме языковых экспериментов, оценить все его смысловые пласты — дело нелегкое и требует больших усилий. Поэтому я пока ограничусь лишь этой общей характеристикой и ради интриги добавлю, что значительная часть романа — это финал, а финалов в нем семь.

Резо Габриадзе (р. 1936) как киносценарист и режиссер театра марионеток хорошо известен во всем мире, в том числе и в России. От него можно ждать всего, поэтому было неудивительно, что его два новых маленьких романа
“Кутаиси — город” (2002 г.) и “Чито ГК — 49-54, или Врач и больной” (2003 г.) стали событием в литературной жизни Грузии. Он пересоздает свой родной город Кутаиси, который начинает жить по странным габриадзевским законам и понятиям, и даже самые простые действия персонажей неповторимы и навсегда остаются в сознании читателей. Например, главный герой первого романа Варлам “в старости своего детства” занимается перманентным бартером: то конфетные фантики меняет на подшипники, то лимонадные этикетки на фотографии Тарзана и т.д. И волшебство этих бартеров вплетается в волшебство таких же простых действий других персонажей. Эти романы читаются как разные части одного романа. И их объединяет персонаж, который действует в обоих текстах, — это Эрмония, ангел-хранитель города Кутаиси.

Роман предельно перегружен русскими “барбаризмами”, но это не делает их стиль вульгарным. Наоборот, прозрачная, образная речь Габриадзе вместе с его фирменным юмором использует эту глобальную “барбаризацию” для создания еще одного феноменального языка в грузинской литературе.

Наира Гелашвили (р. 1947), автор множества рассказов и романа “Комната матери”, в 1999 году выпустила книгу “Автобиографическое, слишком автобиографическое”. Книга объединяет тексты разного типа: первую часть романа “Осколки зеркала”, литературные сказки, стихи, поэмы и т.д. Можно сказать, что в современной грузинской литературе она ярко выраженный последователь экзистенциальной, психологической прозы европейского типа. Интересно, что протагонистами ее произведений почти всегда были мужчины. И это не случайно: она всегда старалась не исходить из своего “я” или даже из женского “я”, а объектизировать, обобщать поставленные проблемы, анализировать их в философском и идеологическом дискурсе современности. Поэтому на первый взгляд эта книга, как ориентация на “я”, является кардинальным изменением авторской позиции. Но если посмотреть глубже, то окажется, что творческий вектор Наиры Гелашвили остался прежним, только она на сей раз использовала свой личный опыт для достижения своих художественных задач.

“Осколки зеркала” — роман о детстве и отрочестве. В мировой литературе немало таких романов, но Наира Гелашвили сумела создать текст, не похожий на эти прекрасные образцы. Роман состоит из маленьких “осколков”, и каждый “осколок” — это парабола. “Слишком автобиографические” рассказанные эпизоды эмоционально и достоверно вдруг перерастают во что-то другое, и детство становится материалом для художественной иллюстрации нравственных и философских принципов.

Нугзар Шатаидзе (р. 1944) — великолепный рассказчик, один из тех писателей, который умеет оживлять язык бабушек и дедушек, передавать колорит грузинской крестьянской речи. Его можно считать лучшим продолжателем той линии в грузинской прозе, классиком которой является Резо Инанишвили. В 1999 году Шатаидзе опубликовал “Рассказ о хлебе”, и этот текст, написанный свойственным ему “упругим” языком, стал одним из самых странных явлений грузинской литературы последнего десятилетия. В этой повести рассказывается, как надо печь разного сорта хлеб. Рассказывается досконально, со всеми нюансами: как надо просеять муку, какими дровами надо растопить печь, как надо месить тесто и т.д.

Формально все это похоже на учебник, на научную работу или даже на этнографическое исследование, потому что много орудий и предметов, названий и действий, связанных с выпечкой грузинского хлеба, уже не существует или находится на грани исчезновения, а многие из них в литературном грузинском вообще до этого ни разу не появлялись. Думаю, что со временем энциклопедическое значение этого рассказа станет огромным, но вместе с этим он образец того, как можно и сегодня расширять границы и так уже невообразимо расширенной территории литературы. В “Рассказе о хлебе” вообще нет никакого сюжета, есть только хлеб насущный и человек, у которого накопился огромнейший свод знаний о нем. Эта гармония, эта динамика отношений между человеком и хлебом насущным и создает литературность, создает экспериментальность, которая, по своей сути, естественна.

По-моему, будет символично, если наш краткий обзор мы закончим этим рассказом и пожелаем грузинской литературе, чтобы она всегда была хлебом насущным для своего народа.

Версия для печати