Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2004, 3

Колодезник

Руа

Речушка Руа.

Она протекает через Чоми и впадает в Риони.

В низине, где Руа сливается с Риони, расположен если не самый маленький, то один из самых маленьких ботанических садов в мире.

С правого берега Руа видны городская цитадель и развалины храма Баграта.

Через Руа проложен старый одноарочный мост. Вокруг зеленые горы. Вдали — Кавкасиони.

Чома.

Микроклимат субтропический. Дома с зелеными дворами. Азаты. Ограды из зарослей трифолии. На лужайке дворов хурма и пальмы; не очень-то породистые пальмы высятся над живыми изгородями, на каждом дворе по пальме.

В ботаническом саду растет секвойя. Кроме секвойи есть еще несколько деревьев редкой красоты. С дороги они не видны, идущий мимо человек может и не заметить сада.

— Женщины заболевают здесь женской болезнью, опухолью шейки матки или самой матки... Многие умерли...

— Сударыня, откуда вы так свободно владеете грузинским?

— Мой муж грузин, и сыновья тоже... Сама я из Прибалтики. Уже сорок лет здесь работаю... Увы, заболевания матки — неоспоримый факт, но вы об этом не пишите, не надо, прошу вас... Мы это скрываем... Возможно, на этом участке повышенная радиация, или магнитное поле, или в земле захоронен источник излучения... До сих пор этим никто серьезно не заинтересовался, а между тем болезнь у всех одинаковая и диагноз однозначен... А это вот секвойя — королева деревьев. В Советском Союзе вы не найдете другого экземпляра таких размеров, я уже не говорю о красоте... Об этом вы непременно напишите. И еще вон о том ресторане. Неужели здесь можно было строить ресторан?! Ведь надо же хоть где-нибудь сохранить чистые, святые места. Ресторан захламил речушку Руа — и левый берег, и правый... превратил прекрасный уголок природы в мусорную свалку... Ну скажите на милость, к чему тут ресторан? Здесь должна протекать чистая, нетронутая Руа!..

В ресторане, превратившем русло Руа в мусорную свалку, кутнули и основательно набрались Бичоиа, Шотаиа, Отариа, Будуиа1 по прозвищу Дзундзгли и другие, но из затемненного, оставленного на попечение ночного сторожа заведения последними выбрались Будуиа по прозвищу Дзундзгли, Отариа, Шотаиа, Бичоиа и сели в машину. Устроившийся за рулем Шотаиа долго тыкался ключом в гнездо. Мучился, плюясь и матерясь, кое-как вставил ключ, но мотор не завелся. Сказал, что придется подтолкнуть. Вышли вчетвером, помочились на все четыре колеса машины. Затем толкнули и выкатили ее на середину дороги. Тут налетел самосвал, шофер которого тоже крепко перебрал. Двое скончались на месте, двое других никак не пострадали. И живые, и мертвые — все оказались в больнице.

— Растолкуйте, люди, что с нами стряслось? — ревел в больнице Будуиа по прозвищу Дзундзгли.

Дежурная фельдшерица в который раз звонила в милицию. Милиция не отвечала.

— Скажите, живые они или нет!

— Лучше б вашим матерям не растить вас — таких! — Фельдшерица через распахнутую дверь с отвращением смотрела на Будуиа и Бичоиа и не клала телефонной трубки.

Из коридора, залитого молочно-белым светом, прихрамывая, вышел дежурный врач.

— Где уж живые — один и вовсе без головы! — сказал он.

— Который?

— А я знаю — который! — Он всем весом оперся на одеревеневшую ногу, вдруг сделавшись от этого выше ростом, развернулся и исчез в коридоре, залитом молочно-белым светом. — Лучше пойдите и принесите голову...

Понурясь, выбрались из больницы, сели в разбитую машину и, со скрежетом скребя по земле расплющенным крылом, вернулись на место происшествия. В аллее стояла тьма. Свет луны не проникал сквозь густую листву. Тревожно, мучаясь кошмарами, вздремнули в машине и одновременно проснулись. Все еще было темно, но до рассвета оставалось немного. Дул легкий ветерок. Свет близящегося теплого утра проступал на асфальте и деревьях. У живой — из кустов трифолии — изгороди заметили пятнистую свинью. Она что-то перекатывала рылом у ограды.

— Да вон же она, Отарова голова!— воскликнул вышедший из машины Будуиа по прозвищу Дзундзгли.

И в самом деле это был Отариа. Бичоиа обеими руками схватился за волосы. Пятнистая свинья оставила Отарову голову и недовольно удалилась.

— Уу, твою мать, твою мать! — повторял Будуиа.

Голова Отарии без тела казалась маленькой. Неужели тело так увеличивало голову?

На зарослях трифолии висели желтые круглые плоды. Будуиа не знал, что живая изгородь плодоносит лимонами. Трифолия — лимон о трех лепестках. Плод трехлистного лимона маленький и плотный, его можно катать по асфальту и даже пинать ногами.

— Уу, твою мать… твою мать!.. Газета есть?

— На кой тебе газета? — блевал и захлебывался возле разбитой машины Бичоиа.

— Заверну Отарову голову, надо же с собой забрать...

Самосвал, который налетел на пьяных, не нашли, и шофера, сидевшего за рулем, не поймали, хотя узнали его имя, фамилию и домашний адрес. “Ребята-то хорошие, — сказал начальник райотдела милиции Квливидзе. — С ними не должно бы случиться такого...”

Будуии по прозвищу Дзундзгли подбросили в машину анашу в кисете, в очередной раз судили за употребление наркотиков (распространение доказать не удалось) и вскоре выпустили.

Желтыми плодами трифолии (трилистного лимона) нам случалось играть в футбол на асфальте. Он плотный, тугой и хорошо выдерживает удар.

Сейчас стоит май и в городе цветет глициния. Гроздья цвета утреннего солнца вьются по старинным оградам, стенам и балконам города. В маленьком ботаническом саду трудятся женщины, болеющие опухолью матки. Под жужжание больших зеленоватых мух выносят из теплицы пионы, орхидеи, гледичии, пересаживают в рыхлую, ожившую землю. И растет в том саду удивительная секвойя, большая, красивая и не стареющая.

 

Колодезник

В редакцию из Терджольского района поступило письмо такого содержания: жив человек (фамилия, имя, отчество), расстрелявший в 1937 году отца Нодара Думбадзе; проживает в такой-то деревне (назвать деревню по понятным причинам мы не можем) и еще кое-какие подробности. Письмо было подписанное, с точным, как выяснилось впоследствии, указанием домашнего и служебного адреса писавшего. Сообщением мы заинтересовались и, дабы — упаси Господь — не настраивать читателя на детективный лад, сразу же скажем: информатор ошибся.

Через несколько дней после получения письма мы навестили его автора на зестафонском заводе ферросплавов и, взяв его в проводники, отправились в сторону Терджолы.

Миновали Верхнюю Сакару, свернули влево, въехали в село и остановились на околице перед заржавевшими железными воротами. Наш проводник, не спрашивая разрешения, распахнул ворота, и под их глухой ржавый скрежет вошел во двор, несколько раз позвав: “Эрмиле!” Выбравшись из машины, мы последовали за ним. Тут и хозяин появился — из-за угла имеретинской оды2 (похоже, когда-то дом был все-таки в стиле ода). Коренастый, косоглазый, упрямый (такое было первое впечатление), он угрюмо глядел на нежданных гостей, похоже, изрядно озадаченный нашим появлением. Шел, нагнув короткостриженую седую голову, словно прошибая лбом густые заросли.

— Он-то и расстрелял отца Думбадзе, — сказал наш проводник и пояснил: — На ухо туг... — И повысил голос: — Принимай гостей, Эрмиле!

— В чем дело?

— Эти люди — из редакции. Интересуются старыми делами.

— Старыми делами?

Помолчал, разглядывая нас. Мы тоже не проронили ни слова.

— Присаживайтесь.

Расселись в жидкой тени усыхающей сливы, на выброшенной из дома железной кровати, обгоревшей коряге, шатком ящике и помятом, перевернутом ведре.

— Эрмиле, ты ведь знал Думбадзе, секретаря райкома, отца писателя?

— Ну ...

— Что там было между вами, когда землю под хозяйства делили? Ты и при мне, помню, как-то рассказывал...

— Палуша, что б меня никуда не таскали по твоей милости.

— Да ну что ты! Куда таскали? Кто? Их так интересует...

— Что их так интересует?

— Старые дела: коллективизация, кулачество, тридцать седьмой. Ты ведь все помнишь...

— Я был активный комсомолец. Потом работал в райкоме, в ЧОНе, была такая организация... Отдел по борьбе с саботажем и вредительством. Все это очень давно было, много лет назад. Что это у тебя в руке?

— Если позволите... — Работник редакции показал диктофон.

— Записываете?

— С вашего разрешения... — разделикатничался журналист.

— Что б меня потом никуда не таскали, Палуша, тебя предупреждаю!

— Да нет, что ты... Он писатель.

— Писатель чего?

— Редакционный, из газеты... Их интересует судьба думбадзевского отца, естественно... Его ведь Ладо звали? Секретарем райкома работал в Багдади. Верно?

— Верно. И что тут интересного?

— Им для истории нужно.

— Для истории?

— Вот именно... Значит, Ладо Думбадзе был секретарем райкома в Багдади, а твоя деятельность протекала здесь, в этом районе. А между вами Зестафони. И, стало быть, вы делили зестафонские земли?

— Были такие случаи... — Похоже, он не понял вопроса. — У него на боку наган болтался. Я, говорит, покажу тебе, поплачет над тобой твоя мать! А я говорю, только посмей, на месте прикончу! И быстрее, чем он, маузер выхватил. Он аж позеленел. Ладно, говорит, посмотрим, кому в конечном счете эти земли достанутся. Поглядим, кто кого... Ну, смотри, сказал я. Так и ушел он — зеленого цвета. А на второй или третий день его взяли... Больше я об этом деле ничего не знаю, и что б меня, Палуша, никуда не таскали, слышишь?

— Да нет же, тебе говорят. Их интересует, как вы его расстреляли.

— Что сделали?

— Расстреляли. Лично ты об этом ничего не знаешь?

— Лично я? Откуда мне знать... Врагов народа отвозили в Кутаиси и там расстреливали. Тех, конечно, кто расстрела заслуживал.

— Значит, так: они хотели... то есть я хотел спросить — когда Ладо Думбадзе на второй или третий день забрали и повезли в Кутаиси, как ты говоришь, ты с ним поехал?

— Куда я с ним поехал?! — Глаза его были обращены в пустоту, и все-таки он умудрялся смотреть на Павле.

— Может, говорю, присутствовал случайно...

— Случайно?.. Где присутствовал?

— При расстреле.

— Где?

— Говорят, в Сагорийском лесу расстреливали... — вмешался сотрудник редакции, тот, что сидел с диктофоном в вытянутой руке.

— Кто говорит?

— Я так слышал...

— Да, врагов народа расстреливали...

— Когда, Эрмиле?

— Да всегда, Палуша... И до, и после... При царе, до революции, во время ваших меньшевиков и после... В двадцать четвертом, тридцать седьмом, тридцать восьмом...

— Место знаешь, Эрмиле?

— Какое место?

— Где людей расстреливали.

— После я всю жизнь колодцы рыл. И здесь, и там, в соседних деревнях... Все колодцы мною вырыты.

— Точно, он колодезником был, — подтвердил Павле. — Мастер.

— Что ты сказал?

— Я им сказал, что ты колодезником работал.

— Да, рыл колодцы... Если меня куда потащут, с тобой буду дело иметь, так и знай!

— Им и про колодцы интересно.

— Про колодцы? Щас вернусь...

Наклонив седую голову, пошел к дому размеренным шагом. Что не за колодцем туда пошел, понял каждый.

— В нашей округе все колодцы он вырыл, крепкий был мастер, — пояснил Павле работникам редакции.

Неподалеку от дома виднелся колодец со срубом и журавлем. К наполовину застекленной веранде было пристроено сооружение из разноцветных кирпичей. Лестница зарастала травой, вокруг разбушевался бурьян. По двору валялись железки, мотки проводов и обломки арматуры, бочка без дна, ведра, ржавое корыто, растрескавшаяся кадка. От ворот тянулась ограда из проржавевшего листового железа, проложенного между натянутой проволокой; бурьян и заросли бузины одолевали двор, подступали вплотную к ухоженному винограднику, где в тщательно промотыженных междурядьях густо росла кукуруза. Металлическую сетку, отгораживающую виноградник от двора, тоже тронула ржавчина. Вокруг виноградника все одолевали ржавчина и бузина.

Эрмиле вернулся с чачей в трехлитровой банке, заплесневелым печеньем в бумажном пакете и сушеными яблоками. На банке поверх налипшего теста отчетливо отпечатались следы пальцев. Стаканы тоже были давно не мыты.

— Где твои сыновья, Эрмиле?

— Что б им оттуда не вернуться! Разверни, Палуша, п и ч е н ь е.

— Не навещают? — Павле разодрал заплесневелую облатку.

— И слава Богу! — погрузил двумя пальцами стакан в банку и достал полный до краев. — Внучка недавно навестила — еле узнал. Как живешь, дедушка, соскучилась... Я говорю: останься, поживи недельку. Не осталась. Деньги взяла, а фрукты — нет.

— Внучка, говоришь? — переспросил Павле, привлекая к рассказу внимание слушателей.

— Девка... На выданье... Что б ей никогда замуж не выйти!.. Будьте здоровы! Не очень крепкая... А к ночи подослала воров из Самтредиа.

— Кто? Внучка?

— Внучка. Напали на спящего... связали. Не успел я ничего. Стали горячим утюгом гладить. Забрали деньги, все, что на похороны отложил, чтоб им отрыгнулось, сволочам! Унесли. Не выдержал я горячего утюга... Пей, Палуша, и другим налей, не крепкая...

— С чего ты взял, Эрмиле, что воров внучка подослала? Да еще из Самтредиа?

— Она ж в Самтредиа болтается... То ли учится там, то ли работает, откуда же прислать, как не оттуда?

— Может, кто другой свинью подложил, а внучка и ни при чем...

— А кто тогда при чем? Кто меня горячим утюгом утюжил?! Пейте, у меня и вино есть. Я вам и кувшины покажу с вином, и колодец...

Колодец оказался очень глубокий, тщательно выложенный речным булыжником.

— Надо знать, как его рыть, иначе обвалится... А где рыть — это особая статья, особый секрет, коли им не владеешь — гиблое дело! Я где ни копал, там и вода проступала. Ни разу не ошибся. Другие месяц потеют, убиваются — нет воды. Зовут меня. Где ж вы, говорю, до сих пор были! Похожу, посмотрю, ткну пальцем: давай здесь! Навалятся на лопаты, заступы — есть вода!.. Так и шла моя жизнь...

Кувшины у него были зарыты под айвовыми деревьями на краю виноградника. Горки землицы поверх кувшинов прикрывали проржавевшие листы железа. И прочих бесполезных предметов вокруг валялось множество.

— А это что такое? — спросил один из гостей, когда вернулись назад, и указал на чудное колесо с ручкой.

— Это вроде самопрялки, старая вещь. Сколько уговаривал Ражден продать
ему — не продал. Пусть валяется, пусть хоть ржа ее сожрет, не отдам... Этим мы выгребали землю. Вот так устанавливается над колодцем, когда только приступаешь. Крутишь, значит, веревка наматывается и поднимает ведро с землей или корзину-годори... Я в подспорье обыкновенно двоих мужиков брал покрепче... Они крутили эту штуку, землю поднимали. А в колодец только сам спускался. Копал, наполнял ведра или корзины, а они, стало быть, поднимали. Я все глубже и глубже спускался, до водяной жилы. До нее сперва щебень был, потом суглинок, потом влага. Вот от чего радость-то, я тебе скажу!

— Скажите нам, пожалуйста, вы помните то место, где людей расстреливали?

— Какое еще место?

— Расстрельное место в Сагорийском лесу!

— Ну и что, если помню? Выпьем за Сталина! Андропов был правильный мужик, да здоровье подвело... А после него наши дела пошли все хуже и хуже. Дошла страна до ручки, на краю гибели стоит, теперь нам уже ничего не поможет. Палуша, не пьешь, что ли?

— Пью, как же!

— Можно водицы? А то жжет очень, — обернулся к Павле один из гостей.

— Чего ему? — спросил хозяин.

— Воды просит.

— Да она же не крепкая, зачем ему вода?

— Кому-то, может, и не нужно, а ему позарез. Сам принесу. Ты сиди, зачем тебе туда-сюда со стаканом ходить!

— А я всю жизнь только и делал, что туда-сюда ходил. Шаг вперед, два шага
назад — слыхал? Сиди уж, принесу, если чего надо. — Он и после чачи пошел твердым, тяжелым шагом; набычив короткостриженую седую голову, словно пробился сквозь заросли в дом и обратно — принес воду в графине. — Немножко тепловатая.

— А из колодца нельзя? — обернулся к Павле гость, попросивший воду.

— Чего ему? — Хозяин косящим глазом уставился на Павле.

— Из колодца хочет. Хотя какая разница — вода и вода... В общем-то, ты прав, тепловата. На солнце стояла?

— Мне в колодец дохлую кошку бросили. Думал, индюшка, а оказалось — дохлая кошка. Надо теперь кого-то просить вычистить, только колодезника-то нет, не осталось... Выпили за Сталина?

— За Сталина или за Андропова?

— Какого еще, на хрен, Андропова!.. Не помри у меня жена, совсем по-другому бы вас встретил. Двор при ней не так был загажен, и... Палуша, хоть ты выпей!

— Пью. Очень хорошая была женщина его жена.

— Что ты сказал?

— Хорошая, говорю, женщина была Анета. Им сказал.

— Ладно, чего там...

— Работящая, гостеприимная... Выпейте хотя бы за упокой, а то обидится.

— Запомни, что б меня никуда по твоей милости не таскали. Пишите, что хотите, можете даже сослаться: так, мол, Эрмиле сказал, но что б меня не таскали. Кого надо было — расстреляли. И еще расстреляют...

— Похоже, им интересней про колодцы...

— Ладно, будет и про колодцы...

После этого газетчики поднялись и, несмотря на упрямый протест Эрмиле — дескать, гость приходит, когда хочет сам, а уходит, когда хочет хозяин, — сели в машину и поехали. Со спуска еще раз увидели седую, грустно поникшую голову старика. Если б не теплая, скверная чача, пожалуй, можно было бы и задержаться на часок-другой.

Известно, что из глубокого колодца даже днем видны звезды. Об этом слышали все, но мало кто видел.

Один из гостей хотел спросить: а правда, что из колодца даже днем видны на небе звезды? Вопрос он приберегал под конец, да так и не задал, забыл. Решил когда-нибудь специально вернуться ради этого. Однако решения своего не выполнил. С тех пор прошло не так уж много времени, но то село и дом ему без проводника не найти. Отложенное же дело (особенно если дело касается грузина) можно считать пропащим.

А из колодца и в самом деле видны дневные звезды.

Видел ли их Эрмиле?

Видел, наверное. Отчего же не увидеть, коли видны...

1 Диалектная, пренебрежительная форма употребления имен.

2 О д а — тип жилого дома, распространенный в Западной Грузии.

Версия для печати