* * * 

…Но где Господь и кто укажет путь,
как — нимфой обнаженной — ускользнуть
из-под забитой крепко крышки гроба? 
Еще слышны людские голоса.
Еще тебя не взяли небеса
и тьма кругом страшна и твердолоба.
Истерся, в темноте блуждая, глаз.
И, кроме тьмы, здесь ничего не видно.
И спрашиваю я в который раз: 
родная, что останется от нас, — 
неужто ничего? До слез обидно.
Где упованья, нежность, дрожь сердец? 
Все заглушает адский запах серы.
Скажи мне, где любовь моя без меры, — 
неужто же и ей пришел конец? 
Чтоб страх спугнуть, мы станем хохотать.
Пусть крадется вселенная, как тать.
Пусть стонет мир, как на Страстной неделе…
Но что это, скажи мне, госпожа?..
Мы шли с тобой по острию ножа:
нам в смерти некого винить на деле.
В минувшее свое бросая  взгляд,
мы станет мудрыми, как шелкопряд,
и из себя сплетем себе же кокон,
дабы, свою однажды сбросив плоть,
мы смертью смерть сумели побороть,
скользя бесшумно вдоль вечерних окон.


            * * * 
Я смерть свою  потерял, величественную и золотую,
взращенную моим счастьем и зарею рассветной.
Со дня моего рожденья растил я ее неприметно,
дыханьем силу давал, чтобы взрастить — такую.

И она жила во мне, гордая, верная мне до гроба.
И, как отца, меня радовал величественный ее вид.
И, как дитя, припадал я к сильному взору, чтобы
ощутить в нем спокойствие мраморных плит.

Я смерть свою потерял — моего отца и моего сына.
И беспокоится ночь, всеми ветрами звеня.
В этой кромешной ночи я, одинокий, стыну.
У меня умерла смерть. Смерть умерла у меня.


            * * * 

Дни ненаставшие тебя томят,
когда из тьмы ты обращаешь взгляд
туда, откуда зов мой  раздается.
Но голос  мой пустым ко мне вернется.

Вот я стою у края темноты.
И темень, как отверстая могила.
Но, как ребенок, радовалась ты,
когда бестрепетно в нее сходила.

О, зря тебя я беспокою, зря,
Мой голос темноты не одолеет.
…Как небо, разверзается земля.
И, как земля, лицо небес чернеет.


            * * * 

В долину смерти мчатся облака.
Настало время подводить итоги.
Как длинный сон земли, течет река 
с обратной стороны дороги.

…Твои персты упали на колени,
как слезы долгожданных откровений.

Но никогда  я не вернусь туда,
где я оставил маску покаянья
и душу, не достигшую сиянья,
и жизнь мою, что стоила труда,
противоборства, противостоянья, — 
о, никогда я не вернусь туда.


            * * * 

Не доверяйся моей улыбке — она, как дверь,
за которой в пустых потеках своих потерь,
в комнате без  единого оконца,
сидит, согнувшись, у края стола
человек без особых примет
и, как заходящее за край горизонта солнце,
лишь на себя одного
свой проливает свет.


            * * * 

Когда заглянет мертвый вечер в плоть
и с листьев соскользнет змеей вода,
то лишь  тогда, о, только лишь тогда
поймешь и ты, что смерти побороть
тебе не помогла твоя звезда,
что смерть бестрепетно и откровенно
потоком темным заполняет вены.

О, лишь тогда не дрогнешь ты
перед мерцанием кромешной пустоты.
Ты в азбуку ее давно проник,
как самый  терпеливый ученик.

Но голос, где он будет, голос твой,
чья плоть его заботливо воспримет
в тот час, когда в короне огневой
ты воспаришь над ранами своими?.. 

А в тело смерть глядит неотвратимо,
как юноша в окно своей любимой.


            * * * 
		         Посвящается дочери

Я волк.
Я тот, кто логово и стаю
от посяганий должен уберечь.
Когда заходит о свободе речь,
я чувства сострадания не знаю.
И кровь моя, пролитая на снег,
расплата за горчайшую свободу.
И облаком летит по небосводу
окровавленный мой, недолгий век.
Я волк.
И мне смешна собак брехня.
Но изнывает сердце от сознанья,
что ружья все нацелены в меня
и жизнь моя обречена заранье,
что самый безошибочный капкан
поставлен так, чтоб я в него попался
и на снегу кровавом кувыркался,
ослепший, обезумевший от ран.
Я волк.
И пуля первая — моя.
Она во мне надменно улыбнется.
И к первому ко мне зима ворвется,
безжалостная, потому  что я — 
я волк.
Я только то, что я могу.
И в том  мое бессилие и сила.
И где-то там — на  т р е т ь е м   берегу — 
стоит моя раскрытая могила.
Все кончено. Я навсегда затих.
Но даже там,  где места нет смятенью,
над запахами чистых снов твоих
я день и ночь кружу бессонной тенью.


            * * * 

Все больше, больше все день ото дня
меж мной и жизнью этой расстоянье.
От снега только лишь знобит меня.
Меня не трогает его сиянье.

А дождь — вода лишь. Только и всего.
И если незнакомец хлопнет дверью,
то я любым речам его поверю: 
мне кажется, я прежде знал его.

А нынче снился мне умерший  друг.
Он звал меня, махая мне рукою,
туда, откуда потянуло вдруг
единственною правдой и покоем.