Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2004, 2

И день открыл свой влажный рот...

Стихи


* * *
Говоришь, у тебя жизнь,
а у меня — мышь
ест под полом вчерашние крошки,
и я не зову кошку,

моя мышь шуршит и скребет, 
моя мышь все время грызет, 
и время от времени 
я собираю эти огрызки времени:

в одном я раскладываю пасьянс,
который не может сойтись,
в другом — уже не моя,
а чья-то другая жизнь — 

там слепая женщина вяжет паутину, 
тонкие пальцы, капли-узелки, 
дальше — то ли пепел, 
то ли шерсть мышиная 
сыпется сквозь щели 
лодочки-руки.


* * *
У соседки муж по пятницам ищет бога на луне, 
а другой сосед пьяница — он живет во мне:
прорастает летом зеленью, осенью желтеет, 
словно полная луна звездами потеет,

бог его с кривой улыбкой — это сабли взлет, 
что сверкает быстрой рыбкой и во сне поет 
за стеной моей квартиры — каменной спиной, 
и сосед приносит водку, чтобы пить со мной.


* * *
Бог кричит в белый рупор, 
засыпая снегом дорогу,
как его услышать 
в этой ужасной пробке,
где стоп-фары машины — 
красные глаза, 
и нога на педали тормоза. 
Тяжелый снег липнет
к каждой фразе,
падает в лужи снаружи,
две школьницы
в зеленом пальто и красном
переходят дорогу —
такие живые огни светофора:
ничего не запрещают, 
но и не разрешают. 
Я включаю приемник, 
там говорят о пробках, 
расставленных будто паузы 
между словами города, 
теплым дымом 
летящими к небу.


В нашем доме 14 этажей

Сижу дома, слушаю радио «Эрмитаж», 
лифт медленно поднимается 
мимо моей квартиры 
на пятнадцатый этаж:
над моей головой 
сегодня вечеринка ангелов, 
в лифте едет падший ангел, 
его крылья перепачканы смолой 
и похожи на кожаный рюкзак,

вместе с ангелом девчонка, 
он снял ее всего лишь за 
три сотни на Испытателей — 
она обещала ему небо 
полное белого снега, 
похожего на ангельский пух, 
летящий мимо моих окон, 
когда наверху пляшут ангелы 
и захватывает дух.


* * *
Горят скелеты елок на помойках, 
зелеными иголками пронизан белый снег, 
трещит огонь и дым заглядывает в окна, 
где спят медведями простые люди,

а непростые ходят вокруг елок, 
бросая в пламя праздника следы, 
и звезды вылетают им навстречу 
и дым рисует райские сады.


* * *
Мысли
пустые легкие
будто пластиковые стаканчики
в каплях красного вина
улетают по ветру
из летнего кафе:

не все еще выпито, 
не все еще сказано, 
и девушка за стойкой 
танцует в ожидании гостей.


* * *
Хороним одного за другим — 
в морге холодно, 
вместо слов — дым, 
выходим курить на улицу, 
смотрим в землю — 
занозы в глазах 
оставляет колючее небо:
плотник его не шкурил, 
тем более не полировал, 
опилки снега 
тают на руках...

Другое дело — 
гроб нести в машину, 
из дома мертвых прочь 
в последней лодке 
плыть по реке 
неведомо куда. 


* * *
Ничего не сказал,
только развел руками
(такую большую репку
посадил дед,
такая огромная рыба
вчера ушла,
такой большой камень
закатил Сизиф,
такие широкие дали
мы видали,
и тому подобное, и так далее).

В итоге оказался 
слишком болтливым.


* * *
Вот идет человек живой:
внутри него растет дерево, 
внутри него пахнет травой, 
внутри него трубки и краники, 
внутри него детский сад, 
внутри него тонут титаники,
внутри него листопад, 
и для него уже копают яму,

а он идет себе и рад.


* * *
Засыпая и просыпаясь,
не находя огня, не пылая огнем...
Все меньше в городе становится трамваев
и число поэтов уменьшается с каждым днем.

Так, засыпая и просыпаясь, 
протирая пальцем лунку в окне, 
пьяный поэт в последнем трамвае 
едет к подруге — полной луне,

а за окном пустыри-новостройки, 
горят фонари, дымят помойки, 
трамвай идет на пустое кольцо, 
и луна заглядывает в лицо:

все, приехали, парень, пора 
темную строчку тянуть до утра, 
светить фонарем и гореть словно хлам 
в контейнере старом в углу двора.


* * *
На ветру колышется репейник, 
и подсолнух головой качает — 
он не станет нашим новым солнцем
и умрет еще до снегопада,

пыль садится на большие листья, 
лепестки его — живое пламя, 
сотни глаз его на небо смотрят, 
а не на дорогу под ногами,

ну а мы шагаем по дороге, 
шелуху от семечек бросая, 
как слова пустые между нами, 
и подсолнух головой качает.


* * *
На газоне — уже трава, 
и день открыл свой влажный рот, 
где свежим асфальтом дымятся слова 
и дел невпроворот,

где летит, словно птица, трамвай 
по сверкающим в небе лучам 
и твоя потерянная голова 
не дает покоя плечам.


* * *
Меня вы спросите: как успехи, 
а я отвечу: радиопомехи, 
вся моя история — радиопомехи 
в передаче о сладкой жизни.

Сладости набивают оскомину, 
потому в передаче кроме них — 
гудение, писки и звоны, 
грохот, хохот и стоны,

за которыми прячется лишь одна 
настоящая тишина, 
нас таящая тишина.


* * *
Будем делить эту землю, 
где нет ни нефти, ни золота, 
где не зарыты клады — 
только камни круглые — 
тяжелые головы,

травинки притаптывая,
будем копать межу
и сажать в нее длинные колья:
пусть растет ограда выше сада, 
пусть взлетит граница, как птица, 
и делит небо над нами, 
где нет ничего, кроме воздуха.

Будем делить слова на твои и мои, 
пока не останется ничейных звуков — 
только на нейтральной полосе 
что-нибудь типа вздоха 
пришпилим словно флажок,

будем делить понятия, 
раскладывать их в чемоданы, 
мешки-тюки-рюкзаки-коробки, 
отправлять в разные стороны, 
будем делить белое и черное, 
печали и радости, жизнь и смерть, 
пока не узнаем, что будет, 
если все разделить до конца.


Война на Востоке

Тысячеглазый вечер 
лежит на плоских крышах 
в темно-синем халате, 
распустив поясом 
путь млечный, 
голову кружит гашиш 
чужой пряной речи, 
птицы кружатся 
в каждом слове, 
словно на дне пиалы 
желтого чая листочки...

Неужели он станет кровью 
сегодня ночью?


* * *
Тигровые лилии я посадил, 
красные с черным лилии, 
четкие линии я проводил 
по темной и влажной зелени,

но однажды мне принесла судьба 
сухие листья — полный грузовик, 
и сказала, дело твое — табак, 
ты понял, старик!

Дело твое — зеленая труха, 
она превратится в облако-дым, 
и нечего стоять на краю стиха, 
лучше — лететь с ним.

Но как мне оставить лилии —  
черные точки, красные линии?

* * *
Старые тапки сниму,
чтобы пройти по бетонному полу,
холодному полу,
пройти самому
всю эту чертову школу,

чтобы от мелкой пыли 
белыми стали подошвы, 
и как облака возносили 
тела тяжелую ношу,

старые тапки сниму,
чтобы почувствовать кожей
серую кожу земли,
чтобы пройти самому,
старый взгляд оставляя в пыли,

и по+этому и по+тому 
мне ваши слова ни к чему 
и проводник не нужен, 
когда старые тапки сниму 
и пойду босиком наружу.


* * *
								Игорю Булатовскому

Судили поэта, похожего на птицу,
усадили в рамки традиции...

По словам одного умного человека,
он вырос из серебряного века,
и потому его надо
держать за оградой
современного поэтического сада,
по словам другого знатока поэзии,
он вырос из собственной болезни,
как из детской одежды,
и теперь даже нет надежды
на его исправление,
третьему не понравилась манера чтения,
четвертый сказал: все можно исправить
если одно выбросить, другое оставить...

А поэт в рамках не умещался:
крыльями хлопал, на ветру качался.


Второе явление Пушкина

Льдину несет по реке,
на льдине Пушкин стоит —
с тростью и в черном котелке —
стоит себе, будто гранит.

На набережной суета:
Пушкин кажется ближе! 
Спасательный круг бросают 
				с моста 
кричат ему: на, бери же!

Льдину крутят водовороты, 
чайки садятся на его макушку, 
смотрят в темную воду... 
А ему ничего — ведь он — Пушкин.

Версия для печати