* * * 

Кура безмолвствует ночная. 
Над ней дома висят наклонно. 
Все та же хашная. Все тот же 
Мостишка. Улочка все та ж. 
А это — призрачность витрины. 
Чугунный вымысел балкона. 
С моим лицом почти что вровень — 
Духи «Кармен», второй этаж.

А на балкончике — Вахтанга 
Подруга. Кланяюсь актрисе. 
В руках — дрожащая болонка.
— А как зовут ее?
— Жужу.
Вы что, больны?
— Гораздо хуже:
Совсем не узнаю Тбилиси.
Я вышел к Спуску Элбакидзе — 
И нет его. Не нахожу.

И тут — трамвай. Я — на подножку. 
Ко мне судьба неблагосклонна. 
Скамейки все пусты и жестки. 
Окошко и глаза протру. 
Я дом свой, кажется, проехал. 
И борода Галактиона, 
В осенних лужах отражаясь, 
Заколыхалась на ветру.

Но вот звонок. И вот Навтлуги. 
Как сладко пахнет керогазом! 
Вокзал. Фонтанчик Тариэла. 
Да нет же, это парк Ваке. 
Где тот балкон? Где та актриса? 
Бог весть... Все завертелось 
				разом. 
Все — и находки, и пропажи. 
Все — на грузинском языке.




Скульптор

						Зурабу Церетели

Крепостная стена на горе возникала 
Все отчетливей. Что ж, повидаться пора б. 
«Да, бичо, не ошибся ты: я — Нарикала. 
А тебя как зовут? Не Зураб ли?» — «Зураб».

«Ах, Зураб, ты не очень-то любишь игрушки...» 
«Может, это сюда меня и привело». 
«Что ты видишь в окне Анчисхатской церквушки?» 
«Сразу — темень, а после — мерани крыло».

«А в наплывах моих?» — «Чьи-то позы и жесты. 
Профиль — царственный, кажется... Знать бы мне — чей. 
Снится солнечный слиток — и, словно из жести, 
Вырезаю фигуры из этих лучей».

«Не боишься пророчеств? Я правду открою». 
«Понимаю: ты — крепость, а я вот умру...» 
«Нет, не это. Как мост в феврале над Курою, 
Ты захочешь сорваться и рухнуть в Куру».

«Я погибну?» — «А проку в погибели много ль? 
Ты — художник. Ты всяческих бед натворишь. 
Но с тобой среди Рима возвысится Гоголь, 
Но с тобою Бальзак возвратится в Париж...»

«Значит, стану я сыном Парижа и Рима?» 
«Нет, бичо. Лучше слушай ты улочку ту. 
Если несотворима, то неповторима —
Все равно что метехский прорыв в высоту».



* * * 
					Гураму Ахаладзе

Клянутся бесы на Коране. 
Не вразумляет их Аллах! 
Январь бесснежный в Тегеране. 
И факелы на всех углах.

В них те сугробы растворялись. 
(«Итак, сходитесь, господа...»  — 
Из-за Истоминой стрелялись. 
Он секундантом был тогда.

Писал потом, что кровь невинна.
Она дымилась на снегу...)
И снова кровь... «Нахвамдис, Нина!
Прощай! Я больше не могу...»

Теплее сатанинской злобы 
Мороз, простреленная ель, 
И льдистый лапник, и сугробы, 
И та метель, и та дуэль.

Слетела с дьявола папаха. 
Очки расплющены в пыли. 
Что это — сабля Али-шаха? 
А может, голос Фет-Али?

У Фет-Али повадки лисьи, 
В шакальем сердце — смерть сама. 
Подумать только: все в Тифлисе 
Читают «Горе от ума».

В то утро Нина что-то пела, 
Его богиня и раба, 
Не зная, что уже скрипела 
В горах та самая арба.


Плач по Сванети

           ...Грех ради нашихъ Богу попустивши...1
                      Из «Псковской летописной повести о смутном времени»

               …И острых саперных лопаток 
               Останутся наши следы.
                                 Из солдатского фольклора

Мне нужен предлог — не пролог:
Я Гигу и Сару услышу! 
Сквозь щели и сквозь потолок 
Дымок полетит — через крышу. 
Увижу я тот же очаг, 
Сундук для муки из Чаргали. 
(Опять не почувствую гари — 
Но слезы в крестьянских очах.)

Увижу я в щель и орла — 
И клюв, и прикрытое веко. 
«А Лора твоя?» — «Умерла 
В тот день, когда умер Алеко». 
И Сара достанет конверт:
«Вот ваше тбилисское фото...» 
И кто-то окликнет кого-то. 
И башни потянутся вверх.

Теперь уж не так высоко — 
Не выше, чем воздух Тифлиса, 
Чем песенка та — «Сулико», 
Которую пела Лариса. 
Я столько сгубил, а не спас! 
Я струсил во дни перестройки. 
Меняя больничные койки, 
Наверно, боялся за вас.

Успеть бы. Ведь я все старей. 
И, самое главное, вроде 
Денечки «открытых дверей» 
Для вас и для нас на исходе. 
Засовы гремят уже. Но 
Еще не сработало что-то.
И башни. И тень вертолета. 
И с песиком наш Мимино.

Пройду я по старым следам, 
Возьму вашу древнюю начу1. 
А клятва... К чему она вам? 
Последнюю встречу назначу. 
Не все же сгорело дотла. 
Мы двинемся завтра в Ланчвали. 
Араку варить не пора ли? 
У медного сядем котла.

Вот кресло для Гиги. О ком 
Заржут возле пропасти кони? 
На троне примерно таком 
Всевышний сидит на иконе. 
Преставился дед Николоз. 
Вбил гвоздь в домовину по шляпку 
И маков альпийских охапку 
Убитой Ларисе понес.

Немного старинных деньжат 
Держал в тайнике он. И что же? 
Забыл, где монеты лежат. 
И вам не найти их, похоже. 
«Ищите мой клад, — говорил. — 
Таких больше нету в Сванети. 
Монеты бесценные эти:
Архангел на них — Гавриил».

А вам откопать суждено, 
Случайно разрушив кладовку, 
В местийском кувшине зерно, 
Со стрелами лук и кремневку. 
Не золото, не серебро. 
Вздохнете вы оба: «Не слишком...» 
И все же теперь вы — с ружьишком:
Стреляет, хотя и старо.

Пойдем мы в церквушку, как встарь. 
Ветшает она год от года. 
Четыре стены и алтарь. 
Горящие угли у входа. 
В пристройке лепешки пекут. 
Пора помянуть Николоза. 
Араку заносят с мороза 
И ставят бутылки в закут.

Сюда  проникает снежок, 
Любых непогод отголоски.
Ты, Гига, свечу бы зажег. 
Гляди: не иконы, а доски.
Мальчишка, почти что босой,
Впорхнет да и выпорхнет снова.
Касается лика Святого 
Снежинка,  стекая слезой.

И я за себя и за Русь
Впервые Джгерагу  святому,
Георгию то есть, молюсь, 
Тоскуя в Сванети по дому.
А рядом — старуха с клюкой.
За Сару молюсь и за Гигу. 
Они рукописную  книгу 
Читали — строку за строкой…

Вернемся, и Гига возьмет
Чунир2, этот голос печали.
И выцветет вдруг небосвод,
Как древние фрески Латали.
И вздохи. И всхлипы. И прах.
Обвал. Одиночество. Буря.
Нашла-таки воина пуля.
Охотник разбился в горах.

Все плоские крыши в снегу. 
Я трону холодную начу,
И руки себе обожгу,
И вздрогну, и за спину спрячу…
Горит на полу ламтварал3,
Три глаза бычачьи прищуря,
Обвал. Одиночество. Буря.
Так Гига еще не играл.

1 То Бог допустил за грехи наши...
2 Музыкальный инструмент, похожий на виолончель.
3 Напольный светильник.