Взорванная окрестность
     (стансы)

Локотки, дымящийся вельвет,
беженка и бомж на стульях сдвоенных.
«Пить подай!» — молчание в ответ.
Выбитые окна. Дверь в пробоинах.


Строй миров, намеченных на снос.
Выйду за  порог чужого дома
с пачкой отсыревших папирос — 
ни  души. Окрестность незнакома.


Пристань в перьях, явор на юру
оголил бескрайние владенья,
горлинки, озябшей поутру, — 
мечется, воркует в отдаленье.


У затона взвизгнула пила.
В мутный омут юркнула зарница,
словно граммофонная игла,
в тень ушла испуганная птица.


Обернулась беженка вослед,
под  ногами хрустнула пластинка
с давних сохранившаяся лет,
черная расколотая льдинка…


Не греши, остались белена
и небес пустая стеклотара,
свет граненый, в трещинах стена
и одна  возлюбленная пара!


В дом вернусь. Все те же локотки.
Беженка и бомж на стульях сдвинутых.
Медное колечко у щеки,
в головах подсвечник опрокинутый.


«Я тебя спасу от одиночества!
Слышишь?..» — «Отлепись и помолчи,
патриотка, муза  и челночница,
дверью хлопни, выброси ключи».

«Я тебя спасу!» — «Ты опоздала,
сникла и устала от узлов
у речного Южного вокзала
в обществе обкуренных козлов…»

«Я тебя…» — И полдень у ворот
топчется, шурша листвой холодной,
точно оборванец-доброхот
перепиской нашей прошлогодней.

«Не божись, иди, других обманывай,
пой, танцуй ламбаду у реки,
но меня волной своей каштановой
больше не смущай и не влеки».

Два луча скрестились, как секатор;
срезанная ветвь в чужой толпе
молча поднимается на катер…
Я уже не помню о тебе.

Мне бы только место застолбить
на задворках вежливой столицы,
крупными глотками воду пить,
слушая как стонут половицы…

Кровь воркует, аура вокруг
явора — роднит с бедой окрестность,
как осипшей горлинки испуг
с женщиной, ушедшей в неизвестность.

2000, 2001


Солнце в горле овчарки
 
						Б.П.

«Окна поезда — складень.
Выси, степь, города,
Время сдвинуто на день,
на ночь. И навсегда.

Солнце, бьющее прямо,
проникает в купе,
где уже  с телеграммой
входит горе к тебе.

«Успеваем?..» — Качает 
головой: «Погодим,
баш на баш», — отвечает
и уходит к другим.

Скорый мчится с востока,
на разъездах гудит.
Он придет раньше срока,
горе опередит…»

Баста. Кончилась повесть,
горе застит глаза,
солнце врезалось в поезд,
жизнь скукожилась за

день и день — от Игарки — 
и в безлюдной Москве.
Солнце в горле овчарки,
в Енисее, в траве,

в озерцах, в чистом поле,
лупит нас по глазам,
млеет, ждет в частоколе
тюрем, вышек, казарм,

в клюве  пойманной птицы,
в грозовых облаках…
Ночь в глазах проводницы
с телеграммой в руках.

«Пусть! — решил Водорезов,
и глядит в небеса, — 
я отравлен железом,
стал подобием пса,

озверел от крушений,
поседел на ходу…» — 
Поправляет ошейник
и лакает бурду.

Но все глуше и глуше
голоса поездов,
выше, глубже и глубже
облакариум снов,

где печали понятней
и реальней предел
(из тарелки помятой
пай казенный доел…).

«Боже, как я зависим
от людей и ста грамм,
замечательных писем
и плохих телеграмм,

от жары азиатской,
тесных сборищ в пуху
тополином, и адской
сладкой  боли в паху…»

А в купе проводницы,
в конуре на двоих
тает, ластится, длится
сон, сближающий их,

безфонарный, в ухабах
проходной лабиринт,
ведьм и ряженных шабаш,
«Вакханалии» ритм…

Повесть — лишь отпечаток
жизни, поезд во мгле…
И как рукопись чья-то,
куст кизила в огне.

Жизнь щадила, казнила,
возносила друзей,
капли, капли кизила
осыпались в ручей,

впопыхах пробегали 
по звериным следам,
навсегда прикипали
к человечьим стопам,

не спасали от пыток,
настигали, как месть…
Гений — переизбыток
сил. И главная весть.

«Боже, как я свободен
от любых  н е    м о г у,
никому неугоден,
погружен в немоту

поездов проходящих
и скворешен  пустых,
неподвижных, стоящих
рек и леших  лесных!

Час раскаянья пробил,
я обратный билет
проиграл или пропил,
оправдания нет.

Миг в столетье впрессован,
как в ландшафт землемер…»
Проводница спросонок
говорит: «Бары-бер».

Человек с головою 
пса, вернусь в конуру,
может, ставки удвою,
отыграюсь в «буру»,

на любом полустанке,
не прощаясь, сойду,
угадаю с изнанки
рай, побуду в аду,

пережду на разъезде 
людоход торгашей,
перейду на рассвете
пересохший ручей: 

боль и ягоды слаще
на чужом берегу.
Я в  кизиловой чаще
эту повесть сожгу.

Водорезов смыкает
веки, гаснут виски,
день уходит, смолкают
дрожь земли и гудки,

доконал беспредельный
рев сплошных поездов
и настал колыбельный
ровный гул проводов,

в провисающих путах
снова сумерки, вновь
лёт  невидимых уток
и ловитва-любовь!

По холмам, как по высям,
промелькнула газель.
«Человек, я зависим,
и свободен, как зверь».

Я завидовал вольным
дружным птицам среди
линий высоковольтных,
вожакам впереди.

Знал, меж раем и адом
есть тупик, где беда
обрывается на день,
на ночь. И навсегда.

Что мерещится? — жаркий
полдень, степь вдалеке,
солнце в горле овчарки,
горсть кизила в руке.

Что останется? — петель
скрип в ничейной избе,
и развеянный пепел — 
весть с пометкой: тебе.

День и день в оголенной
азиатской степи
с головой раскаленной
ходит пес по цепи,

Жжет ошейник на вые
брызжут искры из глаз,
пояса часовые 
поменялись не раз,

солнце плавится в горле
и на тысячу лет
время сдвинулось, горе
мчится скорому вслед

над шоссе, телебашней,
Чуйским трактом, бахчой — 
баш на баш! — с бесшабашной 
человечьей башкой.

2002


Урус-Мортановская сага

Мне сладко теряя рассудок 
дремать у костра
лежать посреди незабудок
и смерть на голодный желудок
встречать дожидаясь утра

к лопаткам прилипла рубаха
и ноет плечо
но в будущей свите Аллаха
забьюсь горячо

и там где небесные розы
не знают чадры
приму их простые угрозы
уколы дары

соратники роют окопы
минируют край
ущелья селенья и тропы
торопятся в Рай

вот только со мною промашка
в тянет назад
в слезах поцелуях ромашках
проклятиях — в  Ад

мне стыдно в течение суток
быть дважды в плену
звать смерть посреди незабудок
и жизнь на голодный желудок
встречать как вину

но стражники пай вынимают
отведать велят
и хлеб на три части ломают
и крупно солят

спасибо. Не сразу убили
тщедушную плоть
а поровну соль поделили
и водку и хлеба ломоть

воронка вместо сакли двор
инжир времянки глинобитные 
и пир и шутки безобидные
и покосившийся забор
в овраг сбегающий как вор

и резко щелкает затвор

впотьмах видения небритые
бредут как ангелы подбитые

брезент окалина слюда

и в лапах Страшного Суда
срока невиданные пишутся…

Когда-нибудь вернусь сюда
и мы продолжим наше пиршество!

2001