Шульпяков Глеб Юрьевич — родился в Москве в 1971 году. Окончил журфак МГУ. Первая поэтическая публикация — журнал «Новая Юность» № 1, 1994 год. Автор книги стихотворений «Щелчок» (М.: Независимая газета, 2001) и книги эссе «Персона Grappa» (М.: МК-Периодика, 2002). Лауреат молодежной премии «Триумф» в области поэзии за 2000 год. Живет в Москве.

1

					Моим родителям

«Мне нужно выговориться, вот что»
(это чужая, не моя строчка).
Прошло уже — сколько? — почти полгода:
лето, осень, вот и февраль проходит,
а я все никак не могу ни строчки.
Каждое утро собираю свои бумажки,
выхожу на кухню к плите поближе
и смотрю за окно, где на белом фоне
носится рыжий  соседский пудель.

Итак, этим летом я жил на даче
(дача была не моя, чужая — 
друзья разрешили пожить немного).
В Москве этим летом воняло гарью — 
где-то в  округе горел торфяник.
Даже в метро голубая дымка!
А тут полчаса по Казанской
железной дороге
и ты на веранде — глядишь, как солнце
бьется весь вечер в еловых лапах.

Утром рынок: говядина и картофель,
помидоры, арбуз и на вечер водки.
А потом на матрасе листал журналы — 
«Юность» листал, «Огонек», «Ровесник»,
когда же смеркалось, то ставил мясо,
резал овощи, вынимал из воды бутылку — 
и устраивал пир за столом  с клеенкой.

В это лето на даче я сочинял пьесу
(это была чужая, не моя идея — 
написать пьесу; один театр
заказал мне драму из прошлой жизни).
Классика жанра: любовь и море.
И чтобы ружье под конец стреляло.
Тогда, что ни день, полистав журналы,
я поднимался наверх, в мансарду.
Открывал машину и всех героев
выпускал на волю: поболтать, побегать.
Знаете, как бывает, если пишешь пьесу? 
Дашь им слово, такой шум поднимут — 
перессорятся, передерутся: 
еле успеваешь следить за ними!
А тут еще на соседней  даче:
«Ксюша, Сережа, идите кушать!»
«Ваша подача, Антон Иваныч!»
«Дима, ради  бога, угомони собаку!»

И вот, подбираясь по ходу пьесы
к револьверу, который  лежит на полке,
я увидел в окно, как летит по небу 
красный мячик — 
и падает мне под окна.

2

«Я собираю женщин и монеты!»
Он запахнул халат на белом брюхе
и снова запыхтел душистой  трубкой.
«Я  тоже собирал когда-то…» — «Женщин?»
«Да нет же, я…» — «Моя друг, они похожи!
У каждой есть и возраст, и цена.
Знакомьтесь,  это Машенька. Жена.
Год выпуска…» — «Не слушайте, скажите: 
так это вы на даче у соседей?»
«Оставили ключи пожить немного».
«А мы на ужин щуку по-ильински!
Останетесь  на щуку?» — «Что, в сметане?»
«Конечно». — «Ну, тогда иду за водкой».
«Еврейская?» — «Другая здесь не в моде».
«Я вижу, вы давно на этой даче».

И  вот уже по воздуху горячий
и пряный дух плывет.
По щучьему веленью помидоры,
облепленные луком и петрушкой,
да розовый с прожилками редис
и, наконец, распаренная щука
раскинулась  в разваренной картошке — 
и смотрит, смотрит, смотрит на меня
своими побелевшими
глазами.

И мы сидим — и час, и два, и три.
Звенят над абажуром  комары,
стучит хвостом собака  по настилу
и разговор, как водится на даче,
течет рекой под  старый патефон,
который нам опять поет по кругу: 

Фокстрот «Жемчуг»,
летка-енка,
танго «Роза де Рио»,
«Ленинградские мосты»
и попурри «Девушка из Майами».

И тут его жена, всплеснув руками,
уходит в дом, гремит в дому посудой
и наконец торжественно выносит
тарелку черных жирных ягод — 
и водружает посреди стола.
«Поверите? Когда-то здесь была
усадьба, вот уже не помню,
каких князей, и был вишневый сад,
огромный сад на этом самом месте». 
«Владельцем был какой-то скандинав,
имевший капитал на перевозках». 
«И что же, ничего не сохранилось?» 
«Ну, кое-что с тех пор еще осталось.
В купальне ловят щуку да конюшни,
где муж нашел копейку Николая…» 
«Я собираю женщин и монеты!»  
«…да несколько деревьев тут и там,
с которых  мы снимаем эту вишню».
«Какой-то просто чеховский сюжет!»
«Возьмите, правда. Это вам на завтрак.
Как говорится, с барского куста.
А блюдо как-нибудь потом вернете».
……………………………………….
……Собака проводила  до ворот,
и я пошел вдоль пыльного забора
к себе домой  в еловой темноте,
какая только здесь, на подмосковных, 
бывает ближе к осени ночами.
Не ягоды, но сладкий запах вишни
я нес тогда, как облако, в руках.
Над головой, расталкивая звезды,
курсировала щука по-ильински,
и я, закрыв глаза, увидел сад,
где ягоды качаются  на ветках
и солнце пробивается сквозь листья.
Когда и где я встретил эту вишню?
Очкарик из начальной школы, как 
попал тогда я к этому забору,
который мне сорвать ее мешает? 
Вот я, открыв калитку, захожу
в чужие огороды — обмирая
от страха, обрываю с  этих веток
и слышу женский голос у ворот: 
«Понравилась тебе чужая вишня?»
……………………………………
«Ну что же ты не ешь?» — Передо мной
стоит  бидон отборных ягод,
а женщина в дверях и глаз не сводит,
она перебирает синий фартук,
а после очень тихо говорит: 
«Пока не съешь, не выпущу отсюда».
И там, в дверях,  садится на скамейку.
…..Сперва одну, затем другую вишню
я вынимаю (пальцы ледяные!),
затем пригоршнями заталкиваю разом,
размазывая слезы по щекам,
а женщина все смотрит на меня
своими потемневшими глазами
и, кажется, вот-вот сама заплачет.
…………………………………..
«Теперь ты  понял?» — «Понял». — «Ну, иди».
Я встал из-за  стола. «Постой. Умойся.
Куда же ты теперь, такой чумазый?»
И мы идем на кухню, где вода.
Она берет мое лицо в ладони,
цветастым полотенцем вытирает,
а после прижимает к животу,
и я стою, уткнувшись носом  в фартук.
Он теплый, этот фартук, и шершавый.
И вкусно пахнет жареной картошкой.

3

А на следующий день я закончил пьесу.
Револьвер — представляете? — дал осечку: 
только море осталось шуметь в ремарках.
И тогда я решил, что пора обратно — 
хватит уже куковать на даче.
Вещи в сумку, сложил в машину,
запер дом, а ключи затолкал под кровлю
и пошел, не оборачиваясь, на поезд.

Там, на дачной веранде
(теперь она похожа на вагон,
у которого нет ни колес, ни стекол),
осталась тарелка. Стоило мне уйти,
как ее тут же облепили осы.
Жадные, неуклюжие, они набросились
на гнилую вишню, и скоро вся тарелка
была покрыта их желтыми  полосатыми
спинками.

...А я стоял в тамбуре  у разбитых окон
и, вдыхая горячий копченый воздух,
думал о том, что никогда не узнаю: 
кто была эта женщина? жива ли она? 
и если да, то помнит ли меня? 
«Да что вишня! — размышлял я. — Мы
даже о себе толком ничего не знаем.
Как родители нас, например, зачали? 
Дома? На даче? В спальном вагоне? 
Ночью или, скажем, после обеда? 
И кто первым на живот положил руку? 
А может  быть, это случилось в прихожей
после разлуки, прямо на мокрых шубах?
Слушайте, ведь это все важные вещи!
Надо бы уточнить, пока они еще живы…»
………………………………………….
В это время наш поезд влетел в столицу — 
замелькали заборы, бетонные эстакады,
а я все стоял и перебирал варианты.
Один, другой, третий… И знаете, что? 
Тот самый, на мокрых шубах,
мне нравился все больше и больше.

Осень 2002—февраль 2003